- Главная - Новое - Биография - Произведения - Статьи - Фотографии - Видео - Ссылки - Контакт -
- Интервью - Литовская литература - Карта сайта -


Юргис Кунчинас - "Blanchisserie, или Жверинас-Ужупис"


Заречье     Заречье     Заречье



    "Ю.Кунчинас часто пользуется таким литературным средством, как создание гармоничного контраста между внешним и внутренним миром. Персонажи его прозы, нередко натурализованные, со своей специфической эстетикой, а порой и антиэстетикой в орнаментации деталей, живут в загнивающей обстановке. Такое выражение подходит именно для Ужуписа - как ни для какого другого района Вильнюса. Но как под слоем осыпающейся штукатурки этих старых домов могут открыться надписи и фрески прежних времен, так и у героев романа неодноплановая и неоднослойная жизнь..."

Арнас Алишаускас "Жверинас - Ужупис: вертикальные маршруты"




Blanchisserie, или Жверинас-Ужупис


Главы из романа в переводе Далии Кыйв

3

    В тот раз окаянное и обожаемое Заречье предстало передо мной ранним субботним утром. Люди уже занялись стиркой - ноздри разъедал запах щелока, хозяйственного мыла, пара и помоев. Молодой чернокожий красавец пластмассовой метелкой скреб розоватые плитки перед небольшой лавочкой с вывеской Prestige, но на углах, как и сто лет назад, постаивали по трое, по четверо и больше мужиков - разного возраста, образования, опыта и намерений. Лишь одежда на все была одинаково мятая, все, как по уговору, забыли повязать галстуки, обувь полировать тоже было ни к чему по причине крайней ее изношенности, да и нечем. Содержимое их карманов также не вызывало сомнений. Эх, похоже было, что пивной дождь не ожидается. В берегах Вилейки не текли и молочные реки, хотя мутный колер ее вод наводил на мысль, что в верховьях кто-то без конца моет да моет бутылки от молока, кефира и сыворотки.
    Чего только не наплел мне накануне Модератор! Нет, знаете ли, я разочаровался. Попадись мне под горячую руку этот краснобай, ткнул бы его носом в мазутную амальгаму на зловонных лужах, в горы мусора, кучи испражнений - не то собачьих, не то… , да хотя бы и в прозрачную, как слез, (его слова!) водицу бурливой речушки. Откровенно говоря, слеза слезе рознь. Не будем придираться к мелочам. Отметим и прогресс. Например, некоторые прохожие улыбаются. А ругаются и вопят лишь если припрет по надобности, полные ночные горшки опорожняют уже не прямо в бурные волны, а редкие, как зубы алкоголика, решетки дождевых коллекторов. Покуривая, неторопливо бреду по знакомому до судорог пятачку: с этой стороны всходила Аврора, а там, помнится, опускалась Венера. Здесь произошло злодейское нападение киллеров-любителей. Сейчас тишь да гладь. Даже водопровод не прорвало, и на улице не чавкает под ногами вода. Одно удовольствие разглядывать пестрые наивные вывески и рекламы, озаренные солнцем цветные зонтики уличных кафе, местами свежую жизнерадостную краску стен. Редкие, одиночные выстрелы не возмущали даже воробьиной возни - пташки беспечно копошились в лужах, что-то вещали на своем неартикулированном воробьином жаргоне и не обращали внимания ни на меня, ни на распростертого на мостовой только что подстреленного атамана зареченской шайки Кашалота, за пристрастие к определенному виду медикаментов прозванного также Барбамилом. Вороны и те посиживали в отдалении и не спешили выклевывать ему ни очи, ни печень. Я обошел покойника небольшим полукругом и сразу очутился перед ранней парикмахерской за аптекой, напротив книжной лавочки, торгующей сказками и эротически-просветительской литературой для младшего школьного возраста. Приятная неожиданность, подумалось: в такой ранний час светятся окна парикмахерской - оба с выкрашенными белым рамами, бурыми рулонными жалюзи. Дверь приоткрыта, а изнутри тянет теплом, хорошо знакомым запахом грязцы, грубого одеколона и… свежей крови.

    - Кровью почему пахнет? - переспросил грузный Фигаро - лысый, как колено, зато с холеными усами и бакенбардами. - Детка, детка! Неужели ты подумал? - он даже зажмурился от мнимого ужаса. - Видать, давно здесь не появлялся. Да как ты мог такое подумать!
    - Зареченцы, - раздался густой баритон со стороны кресла, где помещался невидимый гражданин? Его лицо было скрыто широкой утренней газетой, - те, что жалуются на повышенное давление, до десяти утра могут принять здесь процедуру. Мы бесплатно пускаем бешеную кровь. Они приходят в норму и затем отправляются…
    - Повышать давление! - хохотнул Фигаро и деловито обратился ко мне:- Будем подстригаться?
    Я тряхнул косматой головой и, по старой привычке, рухнул в свободное кресло, но оно неожиданно для меня проехало несколько метров и уткнулось в читателя широкоформатной газеты. Тот недовольно глянул поверх печатного органа:
    - Нельзя ли полегче?
    Я пробормотал неприятное для меня словечко: pardon и вслух выразил удивление по поводу такой вертлявости мебели. Фигаро пояснил:
    - Теперь, сударь, везде так. Старые стационарные кресла запрещены. С вашего позволения, расскажу, пока будем стричься. Какую будем прическу?     Чуть было не выпалил: как всегда, но вспомнил, что здесь произошли большие перемены, поэтому осторожно поинтересовался:
    - Как сейчас модно?
    Дородный цирюльник прищурился и прикрыл рот ладонью, и это означало, что он едва сдерживает смех. Совладав с собой, он промолвил:
    - Откуда мне знать - вы стрижетесь, не я.
    - Тогда как хотите, - посоветовал я. - Мне все равно. Я доверяю вашему вкусу… не знаю, как вас зовут…
    - Леонардо, - поклонился Фигаро, а в кресле забасили:
    - И зря! Доверяете зря!
    - Знаете что, - неожиданно предложил Леонардо Фигаро, - Давайте я завяжу вам глаза чистенькой косыночкой и спокойно поработаю. А пока мы стрижемся, я вам кое-что расскажу. Когда сниму повязку, поверьте слову мастера, вы себя не узнаете в зеркале.
    - Это уж точно! - грянуло из кресла. - Как пить дать не узнаете.
    Я покорно кивнул.
    Только успел вымолвить, как свет в моих глазах сразу померк из-за узкой черной полоски. В следующее мгновение я сообразил, что это были женские колготки - ноздри неприятно щекотнул застоялый дух невыветрившегося мускуса и дешевых духов.
    - Скажите, Леонардо, - обратился я к цирюльнику, - не влез ли я без очереди? Может, господин с газетой ожидает уже с позавчерашнего обеда?
    Фигаро так и захлебнулся собственным смехом. Я испугался, что он падет на пол и забьется в конвульсиях, и останусь я нестриженым. Затрясся и гражданин с газетой. Его баритон перешел в тонкий фальцет.
    - Ох, насмешили, - опамятовался парикмахер. - Этот барсучина шестой год не подпускает к своему драгоценному макухену. Не заметили - он лысей лысого.     - Н-да, - пришлось согласиться, что сплоховал. - Может, он желает побриться или, скажем, подкоротить усы?
    - Нет-нет, - перебил меня Леонардо. - Ничего подобного. Я уже стригу, вы чувствуете? Не щиплет? Замечательно. Видите ли, этот человек - сирота, и я разрешаю ему сидеть здесь сколько угодно, почитывать старые газеты, поглощать коммерческое тепло моего заведения, вдыхать ароматы косметики. Он, зараза, даже кофе здесь варит. Дело в том, что он не только сирота, а еще и безработный. И еще - бездомный, бездольный. К тому же, безногий. Правда, ступает на деревяшке, но здесь он всегда ее отстегивает. Я разрешаю ему сметать волосы клиентов. Он и ваши сметет. Надеюсь, вы не возражаете? Собранные волосы он промывает в ведерке проточной водой из Вилейки. Затем продает по умеренной цене. Кому? Мало ли кому. Натуральный волос снова в моде, уважаемый. Ваши кудри он непременно пристроит, можете быть уверены, вы хорошо сделали, что надумали к нам заглянуть. Кажется, вы не здешний? Гм, а с лица как будто знакомый. Между прочим, пока я работаю над вашей копной - отличная все-таки шевелюра, - мой приятель мог бы починить ваши часы. Или прибить отставшую подметку. Даже выгладить брюки или позвонить по телефону куда скажете. За скромную плату может написать письмо и отнести по адресу вашей девушке или знакомице.

    - Он же безногий! - пытался я возразить.
    - Не беда, - откликнулся из кресла баритон, он же фальцет. - У меня есть посыльный.
    - Идет! - вдруг загорелся я. - Диктую.
    - Слушаю.
    - Привет, Набелия, - начал я диктовать с завязанными глазами. Повязка источала въедливую вонь, я попытался ее содрать, но Леонардо резко схватил меня за руку.
    - Нельзя! - в ужасе воскликнул он. - Дурная примета.
    Не полюбопытствовав, в чем суть приметы, я диктовал дальше.
    - Примерно через часок появлюсь в твоем временном обиталище. Готовься к встрече. Умойся, остриги ногти. Смой марафет. До скорого, жди! Твой Хорхе. Все. Можете отнести.
    - Чудесно, - хихикнул барион. - Мигом доставим. Знаю, где эта богадельня. Пацан тоже найдет. Десять литов.
    - Дороговато, - заметил я.
    - Зато в собственные руки! - заверил инвалид. - Знаете, как я потерял ногу?
    - Нет, не знаю, - признался я. - Для начала скажите, как вас звать. Ну, имя или фамилию.
    - Раньше, безусловно, имелась. Теперь, если хотите, меня зовут просто: Поп.

    Пока мы непринужденно беседовали, и я узнавал все более лучезарные новости о зареченской жизни, цирюльник без устали стрекотал ножницами, скреб бритвой, подправлял, подравнивал, градуировал. Берясь за очередной инструмент, например, ножницы, он слегка поигрывал им в воздухе, будто приноравливаясь или желая приучить меня к его звуку.
    - Это - чтобы вы не испугались новой процедуры, - пояснил Фигаро, хватая "безопасную" бритву. - Парикмахер может все. Брадобрей, цирюльник - все что угодно. Думаете, пускать кровь - большое удовольствие? Я бы не сказал… однако привыкаешь. Это окупается, и люди довольны.
    - А что вы делаете с кровью? - спросил я скорее из вежливости, чем из любопытства.
    - Что, что! Консервируем, сгущаем, подслащаем, если требуется. А дальше, извините, это нас не касается.
    Послышались мелкие шажки. Кто-то шустро цапнул мое послание и вышмыгнул за дверь.
    - Куда это он? - изумился я. - Вы не сказали адрес!
    - Будьте спокойны, - ответил Поп. - Он глухонемой. Я объяснил ему на пальцах. Если что, никого не выдаст.
    - Вы пробовали когда-нибудь вино Бычья кровь? - склонился надо мной Леонардо. - Так что, вот… In vino veritas. In aqua...Чуть наклонитесь. Хорошо. Еще чуть-чуть, вот!
    Воскликнув, он полоснул бритвой по уху, но тут же наклонился и отсосал кровь, а ранку залепил чем-то клейким - видимо, паутиной (я не видел и даже обрадовался, что завязаны глаза). Цирюльник поднес к самому моему рту стакан.
    - Выпейте, - учтиво, но строго проговорил он.
    Чистый спирт, определил я. Не помешает, для храбрости.
    - Вы, - продолжал Фигаро, - насколько догадываюсь, сейчас слегка испугались. Напрасно. Это не Каунас. О каунасских парикмахерских, полагаю, вы наслышаны с детства, правда?
    Откуда он знает? Сущая правда, мне известно немало страшных историй о парикмахерских, именно в Каунасе.

    Слава Богу, даже сквозь чулок чувствовалось, что светает.
    - Рассказывают, - без устали тараторил Фигаро, - что в парикмахерских, особенно подальше от центра, как, например, здесь, прилаживают к креслу такую, знаете, педаль. - Он топнул ногой, и я невольно вздрогнул. - Делают вид, будто бреют или стригут, а сами - р-раз - нажимают на эту самую педаль. Кресло с клиентом делает salto mortale. В это время в полу открывается люк, и бедняга, который надеялся выйти отсюда чисто выбритым и обновленным, автоматически гильотинируется. Дальше нож и мясорубка.
    Я шевельнул рукой, надеясь сорвать повязку, но лишь сейчас почувствовал, что обе руки крепко пристегнуты к подлокотнику какими-то ремнями.
    - А вы и не почуяли, - захихикал Фигаро. - Только не бойтесь. Это по привычке. Понимаете, когда мы пускаем кровь, пациент дергается, мечется, часто это бывает еще похмельный. Некоторые пытаются укусить, так что приходится… - Он отстегнул ремни, но поймал мою руку, когда я попытался поднести ее к повязке. - Закончу, тогда!
    - Будь ледяным, как пломбир! - крикнул из кресла Поп. - Твое письмо уже достигло адресата.
    - Снимите вы эту тряпку, - взмолился я. - Надоело!
    - Надоеееело! - ехидно пропел Поп. - Видали - ему надоело!
    - А зачем? - изумился мастер. - Она не мешает ни вам, ни мне. Я уже на середине процесса, не хочется отклоняться. Потерпите. На Заречье всюду свои законы. Как знать, вдруг вы увидите себя в зеркале и окажетесь недовольны? Рассерженный клиент опасен. Бывали случаи агрессии. Видели на улице тушу Барбамила? Именно тушу! Его прирезали, как хряка. А за что? За ерунду. Решился на очередную попытку стать человеком. Познакомился с женщиной, не беда, что вдвое старше его и кривая - пригласила его вечером в гости. А Барбамил, он до того три года не мылся. Он решил вымыть голову, даже, может, ноги и что промеж ног, даже, кажется, собирался шаровары простирнуть. И вот - спер в галантерейном два куска мыла, хозяйственного. Хозяин, я потом слышал, говорил: да если бы этот скот стибрил один кусок, я бы не стал руки марать. Но он два схватил. Интересно, что было бы, если бы каждый зареченский вздумал начинать новую жизнь и стал бы таскать мой товар Ведь по миру пустят! Видит небо, моя правда. И знаете, сударь, по-своему он прав, этот галантерейщик. Поп тоже все слышал, правда, Попик?
    - Ну да, - загудел Поп. - Слово в слово. Еще говорил: теперь каждый будет знать, что ждет вора. Ты, - это относилось ко мне, - лучше слушай, что Лео велит. Слушайся Лео, и волос с твоей головы не упадет.
    Поп умолк в тот самый миг, когда в помещение влетел посыльный - я узнал этого немого по голосу. Он выпалил:
    - Уже отнес. Давай два лита!
    - Вот тебе один, - остановил его Поп. - Недалеко же.
    - Один, один! - захныкал мальчишка. - Не знаешь, как трудно было.
    - В чем дело, - я заерзал в кресле. - Кто-нибудь обидел?
    - Не-а, - протянул мальчик. - Но пока пролез через охрану, потом какая-то нянька с метлой гоняла, еле удрал…ну и… Девушку эту я нашел - лежала в кровати с какой-то жирной теткой. Обе в темных очках, а и так темно. Тискались, ржали. Я дал письмо, они обе перестали ржать. Потом как испугаются и повскакали с кровати.
    - Дайте ребенку два лита, - распорядился я. - Он заработал.
    - Две барыни в одной постели! - Фигаро присвистнул. - Что ж, в дурдоме это неудивительно. Да и не только там. Я вам скажу: сейчас развелось такое вольнодумство, что прямо жуть берет. Можно зарезать за кусок мыла, можно ложиться с кем попало. Надо же - козу на лугу оставить страшно, уверяю вас! Думаете, пьянь или уголовники? Ничего подобного - вполне порядочные. Что с ними делается? Ну, мужик с мужиком - это еще можно понять. Захаживает сюда один профессор, говорит, древние греки этим занимались, еще, говорит, южане всякие. Про нас, парикмахеров, тоже иной раз наговаривают. Очень даже несправедливо. У меня, между прочим, сын и дочка. Сын, правда, сидит, но скоро откинется, амнистия - по случаю тысячелетия Литвы.
    - Еще пять лет, - напомнил я.
    - Что такое пять лет, если он…а, чего там! - Леонардо умолк.- А Вера, дочечка, в Израиле работает, тяжело. Один, как перст. Ко мне такие дамочки заруливают - ого! Пока укладку соорудишь, когти подточишь…
    Поп раздраженно кашлянул. Фигаро спохватился:
    - В общем, всякое бывает. Вот Поп - куда он поскачет на одной ноге? Никуда! Приласкаю его иной раз, чисто из жалости, правда, Поп? А никакие мы не пидары, не геи, можете быть уверены. Несчастные старики, спета наша песенка. Хорошо вам - черкнул записочку, малый скок и полетел. Постриглись, надушились и - вперед. Правда ведь?
    После такой тирады он резко нагнулся, схватил электробритву и единым движением провел по моей голове широкую и глубокую борозду от лба до затылка - я чувствовал это по холодку на коже.
    - Ты что делаешь, злодей! - завопил я.
    - Класс! - рявкнул Поп. - Так и знал.
    Я содрал повязку и вскочил на ноги.
    - Сударь, - Фигаро прижал руки к груди. - Пожалуйста, без паники. Согласитесь, я старался что-то сделать с вашей ужасной головой, чуть не волосок за волоском. Пока наконец не решился на отчаянный парикмахерский жест. Уверяю вас - без паники, не то будет хуже и вам, и мне. Подумайте о бедняге Барбамиле. Знаете, - он сделал какой-то невразумительный знак рукой, и Поп подмигнул мне. - Если вам не нравится, могу побрить вас наголо. Скоро весна, и потом, сейчас это входит в моду. На Заречье будете своим среди своих. Никто вас и пальчиком не тронет, помянете мои слова.
    Я расхрабрился и взглянул в зеркало. Вот это да! Я даже не испугался.
    - Отлично, - выдавил я из себя. - Мне нравится. Вы настоящий виртуоз черепных водоразделов, Леонардо. Вы большой мастер, Фигаро!
    - Куда мне, - скромно потупился парикмахер.
    Кажется, он ожидал проклятий, истерических воплей, чего угодно, только не смиренного одобрения. И, видимо, имел наготове какой-нибудь ответный удар. Он определенно выглядел разочарованным. Не дождешься, мысленно злорадствовал я. Я не древний грек и не пылкий южанин.
    У Попа отвисла губа. И он ожидал увидеть нечто иное.
    - Чего там! - промолвил огорченный Поп. - Не он последний, время есть.
    Поблагодарив за выдающуюся услугу, я двинулся к двери. Но не тут-то было - хозяин, Леонардо, преградил мне путь.
    - Ну и, - прикрикнул он. - А кто заплатит?
    - За что? - изумился я. - За эту лысину?
    - Ну, знаешь! - насупился Леонардо. - А как уговаривались? Не платишь, если не нравится фасон или культура обслуживания. Не нравится? Ну-ка?
    Я решил уйти, но в дверях вырос Поп, и от неожиданности я чуть не упал. Поп крепко стоял на обеих ногах. В руке у него была толстая цепь. Оскалив золотые передние зубы, он молча ждал.
    - Сколько? - я задыхался от гнева.
    - Двацпять!
    - Во время стрижки вы меня поранили.
    - Двацть и дуй отсюда.
    Я подал ему две десятки и даже не слишком огорченный поплелся в забегаловку близ моста. Я все оттягивал посещение своей Blanchisserie. Подождет и Набелия. Так что, вперед, в забегаловку. Я знал, по субботам с утра здесь любили собираться деградирующие зареченские аристократы, остатки полусвета, нервные и вечно простуженные люди искусства и присоседившиеся барышни в вельветовых шортах и митенках до локтя. Заглядывают и выдающиеся, хотя и редко. По пути купил у мальчишки газету "Не печалься!" - вспомнил, что ее обожают оба Ляляшюсы, что отец, что дочь. Эх-эх, одна, быть может, вынашивает в космосе мое дитя, а папаша Ляляшюс не то в Юре, не то в Мауручяй или еще каком злачном месте. Из "Не печалься!", вспомнив детство и Тома Сойра, я кое-как сложил наполеоновскую треуголку - пусть Заречье привыкает к моей новой прическе постепенно.
    В этом новом головном уборе я вступил в помещение, поздоровался с хозяином и заказал рюмку горькой, чай с лимоном и, составив все на дешевеньком подносе, направился к столику в углу - Здесь мы с Набелией когда-то строили планы относительно ее будущего. Посетителей, к моему удивлению, почти не было, лишь в дальнем углу, сидела чуть располневшая писательница Жямайте: все тот же знакомый всем и каждому платок, то же широкое, рябое лицо. Она вязала длинную, точно Балтийский путь, шаль. У меня в голове не умещалось, каким образом она ухитрялась одновременно отхлебывать из блюдечка чай, лузгать каленые семечки и виртуозно сплевывать шелуху в глиняную плошку. Я отметил на расстоянии, что волосы ее основательно поседели, и уставился в окно. О да, моя бланшиссерия стоит, сияя подновленной вывеской. При виде знакомых немытых окон у меня заныло сердце.

    Над зареченскими крышами поднялось тусклое солнце, воробьи снялись с трупа Барбамила и умчались к Вилейке, затем парами и по трое начали стекаться вялые после вчерашнего люди искусства с подругами. Явилось несколько удалых плебеев. Я увидел, как псевдо-Жямайте поманила официант, тот покорно подбежал, затем направился в мою сторону.
    - Пожалуйста, снимите шляпу, сударь! Здесь не станционный буфет!
    Скажите на милость! Будто и не узнал меня. Будто не я в свое время рекомендовал его мэру. Стоит лишь отлучиться на полгода в Штутгарт для написания биографии Мойсеманаса, как тебя и не узнают. Что до мнимой писательницы, тут я ничуть не удивляюсь: она терпеть меня не могла со времен малого дворянского сейма во второй половине семнадцатого века, где я будто бы оскорбил ее прапрадеда. Однако мы не виделись лет пятьдесят, и я подумал: до чего все же крепка женская злоба.
    - В присутствии знаменитой писательницы в такой шляпе может сидеть только толстокожий болван или полный невежа, - проговорил, войдя в заведение, телохранитель писательницы, рослый детина с голубыми глазами навыкате. - Убью!
    Это было открытое оскорбление, полагалось ответить. Я залпом выпил рюмку. Не самая удачная форма протеста. Я махнул официанту:
    - Приятель! Еще одну.
    Тот лишь покачал сплющенной головой. На затылке смешно качнулась тощая косица.
    - Когда снимете эту безобразную шляпу, сударь.
    Меня взяло зло. Большинство посетителей сидели в зале кто в берете, кто в бейсбольной кепке или шапочке для гольфа, а один бездельник, определенно из выпендрежа, - восседал в каске Вермахта.
    - А как же они? - я кивнул в сторону публики.
    Официант всплеснул короткопалыми ручками:
    - Ничего не могу поделать. Сама Жямайте велела.
    Я не вытерпел и сделал шаг в сторону новеллистки-самородка, предводительницы нынешних феминисток.
    - Уважаемая! - выступил я. - По-моему, пора прекратить. Мало тебе, карга, что Рамаса Штедтеля упекла в долговую тюрьму. Кто Винцаса Якутиса гноил в Пьяной тюрьме? Не говоря уже о злой участи Пятраса Курмялиса. Ишь, расселась, чертовка! Лучше бы заседала в Сейме и учила народ долготерпению.
    - Сними эту пакость, - милостиво проговорила дама. - И поцелуй тете ручку за то, что не позвала охрану.
    Я снял треуголку, поставил ее на подоконник. Ожидал, что посыплются смешки, хи-хи да ха-ха, обидные словечки. Ничего подобного. Безучастные взоры, и тех один-два. Мутные очи алкашей. Блеянье магнитофона.
    Так я сидел у окна, пил да ел, кидая кости собакам, сновавшим под окном. Шурша юбками, в сопровождении рослых парней псевдо-Жямайте снялась с места и, проходя мимо, негромко, без всякого выражения, произнесла:
    - Еще раз увижу тебя здесь…
    Она села в видавший виды мерс и укатила затыкать черные дыры в космосе и изгонять из больного тела нации злых демонов, эта работа ей подходила, и она основательно в ней преуспела. В ней еще тлели остатки доброты - она могла стереть меня в порошок и развеять по ветру. Таким образом, дважды в то я избежал вполне реальной гибели.

    Корчма к тому времени уже была забита до отказа. Проблему мостов и подмостков с жаром обсуждали мэр Дицкас с обоими вице-мэрами. Пьяный Эразм тянул мрачную походную песню о вороне, что выклюет очи доблестному жолнежу, белу руку в клюве унесет. Мотивы умирания на Заречье выглядели естественными, уместными и не подлежали обсуждению. Громко и без стеснения, рыдал известный артист, схоронивший любимого шнауцера, его утешала вся труппа, накладывая салат и подливая водку, актер же без устали твердил, что одного горя мало, еще и пьеса провалилась, как же теперь без собачки! Зажав между колен сифон, свое нутро полоскал молодой, но сильно обрюзгший, лысеющий стихотворец - в тусклых его глазах переливалось недоступное величие. Кстати, и он обещал в скором времени скончаться, что подтверждалось идущим от него гнилостным духом. Кто-то уже затеял драчку, то и дело повизгивая: Предупреждаю - только не до крови! Кто-то точил лясы, кто-то нож. Вот оно что, подумалось, нравы все те же, суровые нравы, справедливые. А шулерам и жулью все равно найдется местечко под тусклыми фонарями этого заведения. Сейчас, никем не потревоженный, я преспокойно хмелел под засиженным мухами окном, постепенно забывая, что в полумиле отсюда меня, вполне возможно, поджидает тоже одурманенная разнообразием существования Набелия. Мироздание ненадолго застыло в неподвижности, обрело постоянство -я давно тосковал по такому. На мою отяжелевшую голову оно сыпало, точно песок, разрозненные слова и некоторые ласковые предложения, изрекаемые нежными девичьими устами, тихие ругательства, но ничто и никто не заставляли меня что-либо менять или возмущаться К слову сказать, на это не хватило бы ни моих сил, ни времени - все отнимала самозащита и сомнения в непреходящих ценностях, своих собственных и чужих. Словно стукнутый обухом по голове, вспомнил вдруг полученную в четырнадцатом веке черепную травму, кажется, в Калмыкии это было. Нет, вроде бы в Карелии? Потом в памяти всплыла ухмылка сержанта Димки Фурса - он гонял нас по площадке с полными носилками щебня, репетируя сцену: Не оставим на поле боя ни одного раненого! Подумалось и о Grand Trix.Что-то она сейчас поделывает? Небось, дурака валяет - возраст позволит. Или от нечего делать переводит Подлинную историю фарерского народа. Как-то она позвонила в Штутгарт: Нынешний век такой безумный, несправедливый и дурной, кровавый и истерзанный, липучий и гнетущий - нет, я ни во что не вмешиваюсь! Давай поскорей смоемся отсюда, а? И ни словечка о чернокожих, о Езикиеле, о разнесчастном профессоре Ляпяшке. Я знал: Трикся никому не подает милостыню и не занимается благотворительностью, хотя могла бы, - милейшие, я вам больше не какая-нибудь добрая. Раньше надо было обращаться. Самаритянка. Она жила скромно, слушала музыку, поливала грядки. Вот и все новости.
    Я пустился в тяжкие, горькие воспоминания, пока мое ухо не стало безотчетно улавливать обрывки беспечного разговора за соседним столиком. Приглядевшись, различил два существа гуманитарной наружности и женского пола. Одно оказалось крупной, пышнотелой блондинкой наподобие Брунхильды из Нибелунгов, другое, круглое, как мусульманская луна, чем-то смахивало на Онегу Мажгирдас, молодого профессора. Я слушал их трескотню и, по обыкновению, поглядывал в высокое квадратное окно. Тоска: тротуар, усеянный обрывками предвыборных плакатов, скользкие банановые шкурки, пошлое объявление, зазывающее на Ночь блюза знакомств. И неизменная Blanchisserie через дорогу - моя собственность, ЗАО Blanchisserie. Purgatorium. Обед и Ужин, а в сущности ночлежка для нищенствующих филологов и богемы. Вход по удостоверениям из Венерического диспансера, все прочее бесплатно. Мауша поначалу к этой филантропии отнесся с презрением, и лишь после того, как я пообещал ему выделить курсивом его возражения, пошел на уступки - неужели недостаточно и той роковой цепной реакции? Впрочем, дело твое, пиши как знаешь. Ага, вдруг осенило меня, это ведь те самые девки, которые в прошлый раз болтали о яблочках с землицей, с червячком… Я насторожился, когда Брунхильда произнесла точь-в-точь, как Набелия: Не хочу каждый раз, не хочу каждую ночь.
    - Не хочу с кем попало, - поправилась она и лукаво глянула в мою сторону.
    Я учтиво улыбнулся и снова уставился в окно. Опять девочка с бульдогом. И все та же тоска.
    Снова донесся голос Брунхильды:
    - Холодным облаком прильну к челу,
    Чтобы не помер во хмелю…

    Кто-то собирается меня ублажить, сулит мне облако! Зря, дорогие, мне недосуг. И я не во хмелю. Екнуло мое бессмертное сердце- позарез захотелось послушать Набелину рапсодию.
    - Могу вам показать, где туалет, - негромко предложила Брунхильда. И: - Вы умеете разговаривать? Какая наглость. Очень приятно. Ладно, пошли. Кстати, меня зовут Ксива. Пишется так: X, W, A. XeroX, Waterloo Agent. Пошли, только что люди подумают?
    - Деточка, - кротко и укоризненно промолвил я, - не очень-то хорошо знаете вы людей. И меня неверно поняли. Думаете, если я выбрил на голове такую борозду, то уже все можно? Эх, детка, детка.
    - И ты меня плохо знаешь! - огрызнулась в ответ Брунхильда. - Я честно, не хочу каждую ночь. И кем попало не хочу.
    - Знаешь что, - примирительно проговорил я. - Ступай куда шла. - Первая дверь направо. Зажги свет. После пользования не забудь потянуть за такой беленький шарик, увидишь на нем якорек, знак надежды. Все будет наилучшим образом. Поспеши.
    - До чего образованный человек! - восхитилась Ксива. - С тобой я бы - не задумываясь. Ладно, я пошла.
    Ее подруга вытаращила большие совиные глаза. Безотчетным движением она опрокинула рюмку с вином - напиток, шипя, погасил огонек розоватой свечки. Это вдохновило меня на поэтический турнир:

    - Погасли свечи, пролилось вино…

    Совиные глаза зажглись:
    - И тихо умер кто-то за стеной…
    - Его душа умчалась через рот
    - В астральных привидений хоровод, - закончил я четверостишие. - Я в твои годы, деточка, ого, как давно это было… Так вот, в твои годы я…
    - Стариканчик, - она обнажила ровные редковатые зубки. - Вот что - не надо ля-ля, ладно? И меня не аист принес, знаю. И я тоже хочу, чтобы мне выбрили такую полосочку. Чтобы как у тебя!
    - И не желаешь каждую ночь? - как можно серьезнее спросил я. - Как Брунхильда?
    - Что-что? - поморщилась "совушка", - А, это она… ( я не ошибся, гуманитарный склад ума!) - Я вообще не знаю, хочу или нет… Понимаешь?
    - Предпочитаешь ловить ветер в поле?
    - Пустые речи. Но так как больше тебя нигде не встречу, скажу прямо: секс мне нужен только от прыщей. Терпеть не могу их выдавливать. А так лучше… ты понимаешь. Иначе невозможно. Приходится стиснуть зубы, зажмуриться и. Иначе нет. Да, кстати. Не знаешь ли здесь, на Заречье, комнату? Двум девушкам. Можно отдельную. Можно без удобств.
    Молнией сверкнул в памяти норвежский дареный автобус, погубленный кед, хихиканье с польским акцентом… все завертелось колесом.
    - Брунхильда, между прочим, аккуратная девушка. И даже во время месячных…
    - Что такое?
    - Брунхильда, говорю! Уселась на твой, как его, Густав Бергер, то есть унитаз. И не забудет слить воду, не какая-нибудь…самоуглубленная… Но вам какое дело? Я говорю - только ради прыщей. Можно потерпеть. Потому что.
    - Представь себе, - подхватил я интересную тему. - В точности так же рассуждает и Макс Брод, лучший друг Франца Кафки. - Свирепо ненавидел прыщи. Стоило появиться хоть одному, даже если это угорь, немедленно кидался к какой-нибудь страхолюдине. Шикарный мужик.
    Большое удовольствие поболтать с неглупыми, искренними и, главное, откровенными созданиями. Макса Брода они знают, кто-то давал почитать. Он, кажется, репатриировался в Израиль?
    - Возможно, кивнул я и умолк, так как появилась Брунхильда.
    - Ты прав - якорек. Я слила.
    - Ксива, - проговорил я. - Сядьте и не волнуйтесь. Вы обе, я уже знаю, ищете комнату. Так вот. Видите этот двухэтажный дом напротив?
    Обе прильнули к окну. Город утопал в туманном сумраке. Дефетизм? Как знать? Рекорды Республиканской олимпиады по легкой атлетике среди мужчин и женщин на световом табло по ту сторону речки. Неизменные, вечные.
    - Видите? - спросил я. - Blanchisserie видите?
    - А-а! - разочарованно протянули обе. - Там мы уже были. Не хватает каких-то сраных удостоверений. Какая-то лахудра даже на порог не пустила.
    - Потрясающе! Калав еще здесь. Выходит, заведение действует, а я-то уж думал.
    - И хозяина нет. Говорят, где-то в Иордании.
    - Нет, в Бенилюксе, - поправила ее подруга.
    - Девочки! - торжественно произнес я. - С этой минуты ваша жизнь преображается. Я научу вас жить на естественные дивиденды. Вас примут. Я только что через Бенилюкс возвратился из Иордании. Это моя бланшисерия.
    - Врешь, небось, - без выражения проговорила Брунхильда. - врешь, да?
    - Пойдемте, - вздохнул я. - Ну его это кафе. Дома и вино есть.
    А настроение у меня поднялось настолько, что я решил сперва погулять с девицами по таинственному Заречью.
    - Смотрите, милые девушки, - завелся я, - вот мостик, где каллиграф и литограф Герберт фон Штейн спас человека в синих очках. От самоубийства.
    - В синих очках?
    - От лунного света. От жизни, дорогая. Давайте еще чуть-чуть пройдемся и потопаем домой. Тот человек не сдал экзамен на водительские права и собирался кинуться в Вилейку. Да, неглубоко. Зато высоко и камни. Иногда для этой цели и высота ни к чему.
    - Провалился на экзамене и?...
    - Да ведь провалился в двадцать шестой раз, дорогая Брунхильда. Иной бы плюнул, а он нет. Он все рассказал литографу, пока тот отпаивал его чаем. Живет теперь пешеходом, смотрит на жизнь сквозь голубые очки. Ну, как вам?
    - Врешь, - мрачно срезала меня Брунхильда. - С какой стати мы тут мотаемся под дождем и не идем в твою дурацкую берлогу? Наврал?
    - Наврал, - сознался я. - Ты ступай себе восвояси, а мы с Совушкой, - как тебя звать? Эгле! А мы с Эгле пойдем бороться с прыщами. Правда, деточка?
    - Что? - ужаснулась Брунхильда. - Ты с ним? Эгле!
    О, Совоокая, даже не находит, что сказать. И ей так хочется верить мне.
    - Ну, я вам покажу, обоим! - героиня Нибелунгов издала зубовный скрежет. - Вы у меня увидите!
    Она попятилась, а Совоокая зашептала:
    - Берегись! Я тебя заслоню! Она любит нападать с разбега. Береги перед, она не пощадит.
    Пустые речи! Ксива берет разгон, но жалостливая совушка кидается в сторону, увлекая и меня, и Брунхильда летит с берега крутого в бурные воды молочно-пенной Вилейки. В общем, неприятно. Она встает, мокрющая по пояс, разгневанная, к тому же, и ее сокровище мокнет в студеной воде, зрелище прежалостное. Еще наглотается бактерий, да и другим путем наберется, всяких палочек Коха и не только. Как быть? Тоска, тоска… Неудобно кидаться на помощь, если не просят. И если пострадавшая не делает никаких попыток спастись. Еще утащит нас обоих под воду. Слышно, как она хнычет, стоя в мутных струях, а не выходит. Ксива. Ксения, Вода, Слезы.
    - Никакой жалости, - внезапно подает голос Совушка. - Раз она так.
    Притча о любви к ближнему. Слез. Лобзания и всепрощение. Мучительное извлечение страдалицы на сушу. Выжимание подолов, жалобные всхлипывания: простудила яичники. Горе с ними. Редкие зареченские фонари. А ведь прачечная в сущности то же, что и чистилище. Всю свою жизнь мы очищаемся от скверны, тратим время и деньги, а что толку? Тщетные усилия, напрасный труд.
    Все это я рассудительно излагаю обеим слушательницам. А они гуманитарные, специалисты по шведским делам.
    - Отдельных спальных мест может не оказаться, - загодя предупреждаю. - Много народа…- перевожу дыхание. - И потом, я не предупредил Калав о своем приезде. Будет сюрприз.
    - Слушайте! - воскликнула внезапно уверовавшая во все Брунхильда, - Ничего! Ничего! Уместимся и втроем. Правда, Эгле?
    Но она сомневается, Совоокая - ей хотелось бы заодно избавиться от прыщей. Даже с бывшей лучшей подругой. Она идет напролом:
    - Я не знаю. Скорее всего, я еще не созрела. Я не осуждаю, но я не созрела, понимаешь?
    Я слышал, как Брунхильда шептала, что созреть - это пара пустяков, однако я не дал дискуссии развернуться.
    - Будьте спокойны, девочки, я пойду в другое место.
    - Никуда ты не пойдешь, - с жаром проговорила Совоокая. - Никуда, слышишь? Обещай!
    Впрямь гуманитарные. Гуманистки. Каритативные. Самаритянки. Все отдадут, только бы им самим хуже было. Такая конституция тела и духа. Чистые сердца, язык без костей.
    Калав, понятно, лишается дара речи. Я распоряжаюсь приготовить горячий ужин и сухое платье для Брунхильды. Она артачится, моя Калав. Это доказывает, что дело на мази. Однако, оказывается, что нет. Приходил судебный исполнитель, вот документ. И еще повестка. Надо доказать, что Blanchisserie действительно не коммерческая организация. Судебный исполнитель? Я погрузился в созерцание подписи. Эгон Карпович Плоткин. Такое сочетание имени, отчества и фамилии ни с чем не спутаешь. Мой однокашник Эгис Плоткинас. Три литра анисовки, прикидываю мысленно. Ну, три с половиной. Дальше: только что звонил Мауша Мойсеманас - вскорости приедет. Когда? Точно не сообщил. Вскорости. Будем надеяться, что не сегодня. Что-то я вроде не соскучился. Пожертвования? Да, имеются. Четыре доллара, из ЮНЕСКО. Немного из Центра по миграции птиц, Нелегалы? Слава Богу, нет.

    Обе девушки, затаив дыхание слушали мою деловую беседу с подчиненной Калав. Что ж, еще не банкрот. Однако попробуй уехать, как сразу…
    - Калав! - приказал я. - Затопи большую печь. И поскорей, с вашего позволения.
    Калав скривилась. Не желает она. Лень. Да она хоть сейчас ушла бы из этой бланшисерии, да некуда. Никто нигде ее не ждет. Как и меня, впрочем. Как и Брунхильду с Совоокой подружкой. Мир отнюдь не дружествен. Поэтому Калав затопит большую печь, и выстирает что надо. Мы в чистилище, при настоящей прачечной, которая своими недорогими услугами позволяет продержаться всему заведению. Это почти взаправдашняя баня, с парной, не какая-нибудь эстонская или финская. Нормальная баня с парилкой - камни шипят, и бешеный пар взмывает под потолок.
    Подруги-гуманистки покорно умолкли. Полчаса спустя мы моемся. Паримся. Плещемся, охаживаем друг дружку березовыми вениками. Никакого стеснения. Никаких прыщей.
    - В здоровом теле нездоровый дух недолго удерживается, - он испаряется, правда, девочки?
    - Правда! - орут обе, а Брунхильда, голенькая, распаренная, на миг прижимается ко мне и шепчет жаркими устами:
    - Знаешь… я ведь еще невинная. Чудно, правда?
    Чудно! Она выскакивает в предбанник одеваться. Совоокая с грустью смотрит на меня, не приведи Господь, расплачется.
    - Что ты, Эгле? Жарко?
    - А прыщи, - захлебывается она. - Как же…
    Калав ожидает нас с чаем и не первой свежести творожным пирогом.
    - Кагора, дорогая Калав! - добродушно прошу я. - Пожалуйста, кагора!

    Поздний час. Расцеловав в обе щечки гуманитарных подружек, я покидаю их в чистых постельках на скрипучих раскладушках. Они мгновенно засыпают. Как ангелы или амурчики. Миляги! Жизнь так ужасна, а не согнула, не искорежила. Снова звонит Мойсеманас. Но Калав соображает сказать, что я еще где-то близ румынской границы, в пути. Порой она обнаруживает недюжинную сообразительность. Но ключ от бани я все же прихвачу. Запрусь изнутри. Не в порядке самопожертвования - тянет выспаться на жестком. Не на гвоздях, просто на досках. Стоп! К Набелии-то не сходил! Чего там - завтра. Маньяна! Надеюсь, ничего не случится.
    На полке тепло и отрадно. Чуть сыровато. Руки за голову. Наконец-то дома. Спи, говор. Я себе. Но беспокоит вот что - надо расширить сферу влияния здесь, на Заречье. Брадобрей. "Жямайте". Беспорядок в ресторанчике. Только уедь… Мэра тоже надо бы сменить… Чего этот Мауша трезвонит? Неймется ему. А вдруг затеял что-то недоброе? Едва ли…
    Ага, стучится. Стучи, стучи. Зовет. Зови, зови, Калавушка. Имеешь право. Все равно не открою. Однако упорна! Старая фанера дрожит. Еще вломится, бесстыжая. Яростная дщерь Калева. Любит прихвастнуть: я нордическая женщина, я хладнокровная. Не цыганка! А чего колотишься? Эх, придется открыть. Не то весь дом на ноги подымет. Встаю, слышь, иду, иду! Отпираю…
    На пороге стоит Набелия - бледная, в длинном черном пальто, с черным портфелем и в черных сапогах. А сама белая-пребелая, очень даже заметно. Пальто надето на голое тело. Классическое сочетание - белое и черное. Синие жилки делают ее тело мраморным.
    - Я пришла, - произносит она. - Получила твое письмо и пришла.
    - Сбежала!
    - Угу, - говорит Набелия. - Только стихи захватила. Все о тебе.
    - Очень хорошо, - отвечаю. - Хорошо, что сбежала. Голодная…
    - Как коза! - бедняжка, сделала попытку улыбнуться, но крупные слезы горошинами так и сыпались на мокрый пол.
    Что ж, придется поселить. Хотя и без удостоверения. Нарушим правило. Устрою в гуманитарной палате, покуда.
    - Спать будем на досках. Здесь тепло. Слышишь, Набелия?


Заречье - Бернардинское кладбище

Заречье - Бернардинское кладбище

читать о Вильнюсе - читать о Жверинасе - книги Юргиса Кунчинаса - Ужупис в литературе - прочитать о Зверинце - почитать про Ужупис - прочитать про Жверинас

- Главная - Новое - Биография - Произведения - Статьи - Фотографии - Видео - Ссылки - Контакт -
- Интервью - Литовская литература - Карта сайта -


Rambler's Top100 KMindex