- Главная - Новое - Биография - Произведения - Статьи - Фотографии - Видео - Ссылки - Контакт -
- Интервью - Литовская литература - Карта сайта -


Tula - Юргис Кунчинас - Тула


Дом, где жила Тула?
Возможно, именно здесь жила героиня романа?



    "... Но читателю нелитовцу стоит несколько шире осветить этимологические версии заглавия романа - женского имени Тула. ...внимательный читатель может припомнить, что Тула - это литовское сокращение нелитовского имени Наталия. В романе эта незначительная деталь не освещается, и иной педант ломает голову над именем - то ли просто чудное имя (в литовских справочниках имени такого не найти), то ли кличка, то ли какое-то сокращение.
    По смыслу его можно соотнести с местоимением "tulа", то есть "некая". С одной стороны это противоречит отношению Рассказчика - для него Тула единственная, несравненная, неповторимая; с другой стороны, местоимение "некая" соответствует туманным, избегающим конкретных признаков характеристикам Тулы в романе".

Рената Балтрушайтите "Летучей мыши нужны башни"



Тула


Главы из романа в переводе Е.Йонайтене

Х Глава

    Тула, любовь моя… как ты? Жива? Здорова? Жива, здорова… Пошли? Куда? Сам знаешь… Дай и мне еще нашего вина, мне сегодня все можно, все разрешено, и всякие там идиоты, извращенцы и самозванцы из полиции нравов мне не указ! Все? Все, все!
    Тогда пошли? Пошли. По этому мосту? По этому, по этому…
    Ночь цветущих лопухов, ночь спящих стрекоз, ночь бездомных кошек и несчастных безумцев! Темные веера лопухов над моим лицом, над твоим, Тула, лицом, сквозь просветы в листьях то и дело вспыхивают, сверкают искрами ослепительно яркие ночные звезды, хотя не исключено, что это из моих глаз сыплются искры - они прожигают твою зеленую юбку, твою остальную непритязательную одежду, в которой ты сегодня нежданно-негаданно появилась в "Ротонде"… неужели только сегодня? Судорожно всхлипывай, Тула, плачь, заговаривай мне зубы, будь моей отравой до тех пор, пока со стороны горы Бекеша не приползет наконец та цементная туча и не прольется взметенными вихрем монетами - талерами, дукатами и мелкими деньгами, пока не отверзятся все гробы и не призовут всех на Страшный суд…

    Я закрою тебя своим телом, пока ты еще чувствуешь мои бедра на своих, лежа здесь, в зарослях лопухов, птичьего горца, крапивы, котовика, эстрагона, валерианы, чертополоха, укропа, мари, пока шепчешь мне: вжимай, вжимай меня глубже в землю… Отчего ты стонешь? Ты плачешь, Тула? Твое лицо измазано землей, тиной, а пальцы, увязшие в густом месиве, когда ты попыталась за что-то уцепиться, оттолкнуться, проваливаются в него все глубже, ты всхлипываешь, как обиженный ребенок, хотя никто и не собирается обидеть тебя, танцуй Тула, танцуй, это наш с тобой последний танец, лей вино мне на лицо, смой с него грязь, а потом я вином умою тебя… Не кричи, не кричи так громко, если можешь, нас ведь могут услышать злые духи, поэтому не надо, как не надо, чтобы услышали и добрые, дыши мне в зеленое, как лопух, ухо, коли меня своими острыми грудками, обрушивайся на меня - полумертвая, обессиленная…

    Погоди… На твоих бедрах, на вздрагивающей груди, на затененном животе налипли лопухи - он будто затянут ряской и оплетен корнями всех этих трав; чего ради мы предпочли это место, кто уложил нас на заиленный, нет, не заиленный, а просто опутанный травами источник? Я боюсь соскользнуть в сторону, он пробьется из-под земли, ударит в небо, оставив внизу холмы и башни… Зачем ты зажимаешь мне рот вымазанной в жиже ладонью, я захлебнусь! Зачем гладишь той же осклизлой ладонью меня по лицу и шепчешь: это очищение… Какое, к черту, очищение, ведь я же тону! А если очищение, тогда отчего ты плачешь? Вминай, вминай меня, Тула, в эту грязь, сжимай своими загорелыми ягодицами, большего я не стою, мни меня руками, ртом, всем своим плоским телом здесь, на этом косогоре, в этой грязище, что чернеет чуть ниже зареченской свалки, поломанных двуспальных кроватей, ржавых детских колясок, матрацев, шин, колыбелей, в которых никогда не кричать нашим детям, пониже картофельных очисток, кошачьего помета и длинных гниющих стеблей… веришь ли ты, Тула, что эта грязь чище всей нашей жизни-мертвечины, нашей будущей смерти и всего того, что последует за ней, - вздрагивай, колоти меня, Тула, запрокинь свое лицо к небу, чтобы грязь не залилась в ноздри…

    Кто бы мог догадаться, что под этими зарослями колышется непроходимая грязь, бьет родник. Ты лежишь? Полежи, отдохни, Тула, пока за нами не приедут, чтобы доставить, неважно куда, - то ли в рай, то ли в ад… или пока не подоспеют зареченские ветераны и дряхлые аристократы, пока из мастерских и подвалов, продрав глаза, не вылезут люди, занимающиеся то ли искусством, то ли любовью или чем-то в этом роде, пока сюда не прилетят первые вороны, чтобы выклевать нам глаза, - но их время еще не пришло, Тула!..

    Любовь только тогда достигает своей цели, когда она кончается смертью, сказал палач и отрубил им обоим головы - откуда это?.. Я не знаю, Тула… Люби меня и во сне, тихо наливаясь соками на моем ослабевшем теле, увидь меня во сне, пылая любовью, отдыхай, Тула. Передохни немного, пока со стороны Бекеша не примчится смертоносная туча, хотя мы с тобой еще успеем рассказать друг другу обо всем, благо слов осталось так мало.

    Мы будем сидеть, повизгивая, разбрызгивая в стороны грязь вперемешку с травяными стеблями и корневищами, касаясь друг друга. Кто тогда обмоет и перевяжет наши раны, Тула? Кто утопит и затем вытащит нас - уже никому, даже друг другу ненужных - голых, визжащих, ни дать ни взять спаривающихся в подворотне или на помойке крыс? Хотя… что нам еще остается - только заниматься любовью, повизгивать, издавать стоны, сплевывать сквозь стиснутые зубы черную кровь, кровь любви, кровь бешенного пса, втирать соки луны, молоко лопухов в свои изукрашенные отметинами лбы; и ты потри мой лоб, потри - он так бодрит, хотя и приторно-сладкий на вкус, этот сок лопуха и мари, эй, Тула, ты меня еще слышишь, ощущаешь?

    Кто тебе сказал, что эти травы ядовиты? Они лишь усиливают желание, сводят с ума - жуй их, высасывай из них сок, рви с корнем, сходи с ума, таскай меня за волосы, это ты, ненормальная, оттолкнула меня, задуши меня окончательно, ведь у меня не осталось больше никакого выбора, неужели ты не слышишь, пьяная, грязная Тула, ни единого моего слова, неужели это я сам оглох и ослеп? Что ты кричишь мне? Чтооо? Ладно, можешь кричать, выть, раз за разом обрушиваться на меня сверху, цепляться за камни и пни, чтобы не потерять равновесие, давай сцепимся снова, словно два зверя, два забрызганных грязью и кровью, скрежещущих зубами зверя, но ведь такими нас сделали наши отцы и матери, такими вскормил мир - сырым мясом, и вот даже сквозь толстый слой грязи я вижу твои светящиеся ребра…

    Мутузь меня в хвост и в гриву, Тула, тогда и я смогу дать тебе леща, укусить за смуглую ящеричную грудь, вонзи в меня нащупанный в траве ржавый кухонный нож за то, что я сразу не смог полюбить тебя так, чтобы твой протяжный крик эхом прокатился над этими долинами и холмами, дойдя до слуха каждого, чтобы все поняли, что наконец-то ты принадлежишь мне. Коли меня ножом за то, что я не решился украсть тебя, связать и увезти, превратить в рабыню, в такую же бродяжку, как и я, что наконец не отдал за тебя сорок овец и двенадцать верблюдов, этот установленный в вашем спесивом так называемом "Втором городе" калым… Убей меня за то, что я в стельку пьян, что не кровь, а лишь вино течет под моими раскрывшимися порами, садани и вышиби из меня дух!.. Все равно мне нет ни жизни, ни смерти без тебя… больше я тебе уже никогда ничего не скажу… Ну же? Хотя бы врежь, раз уж не решаешься прихлопнуть, вышиби мне передние зубы, это все, что у меня осталось, -до конца своих дней буду всасывать деснами лишь сок… лопуха - ведь недаром говорят, что у репейника не малины наберешься, а блох да репьев не оберешься, это и будет плата за мое долготерпение.

    Послушай, перепелка, ты веришь, что одна такая ночь стоит семи лет - долгого голодного периода? Дай мне хоть раз вдосталь тебя отчихвостить, разбрани и ты меня, если хочешь, отругай и отстегай плетью... а потом я тебя одену и брошу в речку… ты станешь плавать на поверхности наподобие безумной Офелии, напевая… что ты мне споешь? "Yuppi Du"? Я вытащу тебя, прополощу прямо со всей твоей одежонкой, намылю твою взбалмошную голову и всю тебя целиком - зеленую от лопухов, красную от любви, желтую от зари и черную от безнадежности… прополощу твою розовую лоханочку, твои ушные раковины, залепленную грязью шею, волнующиеся груди, твой живот и снова - розовую лоханочку… я обмою тебя и уложу твое тело на крытом мосту, между ног положу зеленый лист лопуха - зеленый, как изумруд, как разбитая пивная бутылка, как, как… Ничего не стану класть, живи! Я провожу тебя по тропинке вдоль речки до твоего монастыря, до бывших окон Петрилы, до остатков водопровода времен Жигимантас-Аугустаса, провожу, чтобы тебя не напугали ни professore Марийонас, ни блюстительница нравственности Любовь Гражданская, ни отвергнутые тобой женихи, - неужели ты им и вправду оказала, Тула?..

    Ну?.. Полежим еще в этой грязище, в этом чавкающем и булькающем болоте, из которого выбивается фонтан, полежим под блекнущими звездами, и пусть смеются снующие по другому берегу поэты, которые подминают под себя на лавочках доверчивых читательниц, пусть! Открой рот - плесну тебе глоток вина, просыпайся, вставай, я возьму тебя на руки и отнесу к речке, садись, поудобней устраивайся на моих ладонях, усталая стрекоза, ослепительно сверкни в последний раз и с тихим жужжанием взлети ввысь… ведь мы с тобой снова здесь, на берегу, возле Бернардинского монастыря, возле длинной монастырской стены, возле дома с абсидой, неподалеку от твоего разрушающегося дома, который, возможно, еще возродят к жизни, возможно… Встань-ка на колени, сядь… я дотащу тебя до прохладной воды, до мутной, темной воды, уложу тебя на плоском валуне… ложись, полежи, а текущий мимо нечистый, пузырящийся поток почернеет еще больше от грязи, от плывущей по течению грязи наших тел, все дальше, по течению, туда, откуда не возвращаются. Хоть одним глазком погляди на затененное лопухами небо, ты уже просыпаешься, Тула? Садись, говорят тебе, на камень, держись за меня… ведь я говорил тебе, говорил, что так было и будет до тех пор, пока… дай досказать! А не то спущу тебя вниз по речке, как бревно, аж до самого устья, пока не слетелись первые утренние вороны, жирные, отъевшиеся еще за лето вороны, ты рисовала их такими, наблюдая за ними из своего окна, одинокие вороны, как одиноки мы с тобой, как одиноки гора Бекеша и монастырь… Дай свои руки, я смою с них грязь, только никогда больше не напоминай мне о том, что я сказал тебе этой ночью, лежа в траве, никогда… я отмою и твои ноги, ты станешь белой, как Пречистенская церковь… и не напоминай мне о грядущей зиме, когда я, опустившись на ветку, стану заглядывать к тебе в окно… Ты нарисуешь меня, Тула? Обещаю сидеть на ветке неподвижно и долго… сколько потребуется…


Книгу писателя удобно и быстро можно купить в интернет-магазине OZON.RU
что прочитали - роман о любви - Тула - роман об одиночестве и скитаниях - стоит прочитать: литовский писатель - Юргис Кунчинас - новый роман о любви - хорошее чтение

- Главная - Новое - Биография - Произведения - Статьи - Фотографии - Видео - Ссылки - Контакт -
- Интервью - Литовская литература - Карта сайта -


Rambler's Top100 KMindex