- Главная - Новое - Биография - Произведения - Статьи - Фотографии - Видео - Ссылки - Контакт -
- Интервью - Литовская литература - Карта сайта -


Tula - Юргис Кунчинас - Тула


Тула


Главы из романа в переводе Е.Йонайтене

*  *  *

    В тот раз я впервые летел к тебе, Тула, не имея ни малейшего представления о том, застану ли тебя дома, по-прежнему ли ты живешь возле речки. Я взмахивал перепончатыми крыльями, ведомый совершенно новыми для меня инстинктами, и испытывал не изведанное дотоле опьянение полетом, взмывая все выше и выше… Я пролетел над Другяльским кладбищем - прихваченная морозцем трава казалась сверху белым саваном… Вдалеке светлел скованный стужей Бельмонтский лес, я уже свернул на запад и полетел к тебе, Тула. Я не собирался о чем-то говорить с тобой, что-то напоминать или объяснять. Единственным моим страстным желанием было видеть тебя, незримо побыть рядом, что ж в этом зазорного?     Однако я увидел тебя лишь на следующий день, ближе к вечеру, когда отправился в город. Казалось он собирается заживо похоронить себя - не припомню, чтобы когда-нибудь так плохо были освещены улицы; фонари и гнутые лампы лишь усиливали гнетущее впечатление.

   Тула, или, точнее, фотография девушки, ставшей прообразом героини романа Юргиса Кунчинаса

Прохожие казались мне только что вытащенными из воды утопленниками, которые, пошатываясь, брели то ли домой, то ли еще куда-то. Мне представлялось, что город позабыл привычную речь, и тишина изредка нарушалась простуженным кашлем моторов или посвистыванием желтого троллейбуса - ни дать ни взять гроб со стеклянными окошками, за которыми темнели посаженные кем-то мертвецы, что еще больше делало его похожим на привидение. Видно, я и не заслужил лучшей участи, размышлял я, бредя по бетонированной набережной в сторону центра. "Сердце" города тоже билось чуть слышно; проку от меня никому никакого. Вчера, когда я во всю прыть мчался во второе отделение, на меня напали настоящие летучие мыши chiroptera, бурые лунатики, - не пожелавшие признать чужака в своих владениях. И хотя у меня ныли рука и плечо, я все равно собрался пойти в город - мне опостылели вечера, наполненные воем подлинных сумасшедших, которых выгоняли на вечернюю прогулку в огражденный проволочной сеткой вольер. Вот уже третью неделю барак дачного типа был для меня и кормушкой, и ночлежкой.

    Я шагал по проспекту, где даже подвыпившие прохожие (а они попадались на каждом шагу!) устраивали шум и толчею, правда, словно нехотя, под давлением некой, принуждающей их к этому силы. Мимо проплывали смутные силуэты - женщины с огромными букетами белых хризантем в руках - приближался День поминовения усопших. Моя трезвая голова была свободна от привычного жужжания, у меня не было конкретной цели, равно как и желания встретить кого-нибудь. В конце проспекта, уже за площадью, я столкнулся лицом к лицу с Тулой - она шла одна, ничем не выделяясь из толпы, - точно такая же только что вытащенная из воды утопленница. Привет, здравствуй, разомкнула она пухлые губы, пошли куда-нибудь? Однако под руку меня не взяла. Единственная перемена?. Нет.
    Даже в этом тесном, обычно переполненном кафе, где у бара вечно вскипали пустячные страстишки, стоял гул и слышался пьяный смех, где в шею сидящим нетерпеливо дышали ждущие своей очереди пропустить рюмочку, где все не только хорошо знали, но и насквозь видели друг друга, - даже здесь свободных мест было хоть отбавляй. Мы уселись на высоких табуретах возле стойки бара - Тула возле зернистой колонны, я рядом. О, шепнула она, здесь довольно темно. Я попросил кофе и вермут. Помнится, мы почти не разговаривали, а если и заводили беседу, то исключительно о пустяках. Я взял ее руку и положил на вишневое шерстяное платье Тулы, прикрыв сверху своей ладонью. Для меня это было важно, важнее всего. Она отпивала вино маленькими глотками, но жадно - мне оставалось лишь тихо изумляться этому. Потом она сама заказала еще по бокалу. Я ведь только сегодня узнала, где ты, сказала Тула, и вот мы встретились, каково, а? Мы снова выпили, ее глаза заблестели, хотя я не прочел в них ничего, даже мало-мальского желания разговаривать со мной. Неужели мне следовало сказать в с е? Вряд ли.

    Когда я вспоминаю сегодня тот вечер в полутемном кафе, в то время как Тулы уже нет, меня охватывает смешанная со стыдом печаль. Хотя чего тут стыдиться? Ведь я не выставляю свою печаль напоказ, никого не хватаю за грудки - к чему?

    Такое унылое, полупустое кафе - таким оно никогда не было ни раньше, ни впоследствии. Через два табурета от меня сидит, как сейчас помню, седовласый дирижер с бородкой клинышком, он кормит свою кошку мягким вареным мясом, а сам потягивает настойку. Он явно под мухой - иначе разве бы привел с собой в кафе кошку? На меня дирижер не обращает ровно никакого внимания, хотя мы знакомы. Возле окна устроился молодой, но уже числящийся в гениях актер театра и кино. Он очень застенчив и даже в пустом кафе ежится от взглядов случайных поклонников. Видишь, спрашиваю я Тулу. Вижу, ну и что, отвечает она. Возьми еще раз мою руку, руку, говорят, возьми. Я беру руку, а сам продолжаю разглядывать артиста. Пышные черные усы, широкий низкий лоб, шея борца. Коренастый, плотно сбитый малый. Отличный гимнаст, фехтовальщик, наездник. Если требуется - Ромео. Если нужно - красный комиссар или банфюрер СС.
    Снова оборачиваясь к Туле - сидя в тени, она заказывает еще по бокалу вермута и пирожное - тебе ведь там попадает, верно? Вас там сажают в карцер, верно? Нет, не сажают, откуда тебе все известно? О, говорит Тула, не все… я ведь наугад сказала… Ее вишневое платье кажется почти черным. Мы пьем вермут и мрачнеем, как та зернистая колонна, за которой ничего нет. Как и за улицей Полоцко? Она рисует на салфетке - в те времена таковые еще имелись - знак золота. Губной помадой.
    Ты стала краситься? Нет, просто я ношу ее с собой, чтобы нарисовать знак золота, если встречу тебя. Никчемный разговор. Мои застывшие пальцы на темнеющем платье. Когда я гляжу сейчас на единственный доставшийся мне снимок, непременно всплывает в памяти то кафе - оно уже бог знает когда закрылось! - такие же тени, полумрак, а где-то там, за пределами фотографии, и бокал отдающего горечью вина. За окном проплывают белые и розовые хризантемы. Я вижу, как барменша нажимает клавишу допотопного магнитофона, слышу свист магнитофонной ленты, дребезжание аппарата, и неожиданно страстный женский голос выдыхает прямо в ухо - мое, твое, широкое ухо летучей мыши: "She was a crasy woman".
    Барменша уходит вперевалочку за кулисы - что ей здесь делать? - от дверей тянет холодом, и лишь Герасим Муха, бывший сапер, капитан в отставке, а ныне швейцар, выдерживает соседство с "тамбуром", да и то благодаря тому, что время от времени опрокидывает рюмочку предложенной посетителями водки. В кафе полумрак, за окнами темнота. Я вижу, как скручивается магнитофонная лента, как звезда кино и театра с заговорщицким видом проникает за стойку бара, предварительно спросив разрешения у своей дамы, тощей большеротой девушки в ячеистых чулках, нажимает одну клавишу, другую, третью - лента выравнивается, натягивается, щелкает, снова скрежещет и… больше мне в этот вечер ничего не нужно - Адриано Челентано поет "Yuppi Du"! Еще времена "Yuppi Du"! Хотя, конечно, что кому. Для других это были времена безнадежности, "sturmundrang'a", призраков и горестного равнодушия. Но здесь в узком, тесном, полупустом кафе властвует "Yuppi Du". Таким мне помнится тот вечер… промозглость; выйдя на улицу, мы с Тулой садимся в троллейбус, уже превратившийся в самый настоящий стеклянный гроб… я пропускаю тебя перед собой… Провожаю до Антакальнского кольца, даже не подумав спросить перед этим, куда ты едешь, но разве это так уж важно. Провожаю, хотя знаю, что когда вернусь в свое второе отделение, дверь будет уже заперта, не поможет и дверная ручка, уже поздно, и если дежурная запишет мою фамилию в свой журнал как нарушителя запрета употреблять спиртное, то на следующий же день меня снова вышвырнут из санатория на улицу… ночью я обернусь летучей мышью и пролетаю до утра, а днем? Не исключено, что я тебя навещу, потупившись, говорит Тула, гладит рукой в перчатке мое полупальто и уходит так поспешно, что я не успеваю спросить: когда?

    Я возвращаюсь, терзаемый полузабытой сладкой мукой, - вот я каков! Провел с ней несколько часов - и счастлив! Только благородный, только любящий человек способен на такое! Я торопился к белеющим в темноте воротам больницы, не испытывая ни малейших угрызений совести по поводу того, что грубо нарушил режим. Мороз быстро сгонял с меня хмель, и все же я пожевал веточку зеленой туи в надежде, что ее горечь забьет печальную горчинку вермута и хризантем.

    Мне повезло - сестричка, которая сразу же учуяла мой запашок и уже собралась было внести мою фамилию в журнал нарушителей, подняла глаза и спросила, не двоюродный ли я брат Домицеле? Пришла и моя очередь округлит глаза: чей? Но тут же я спохватился: ну да! Немолодая сестра просияла - да ведь они обе, будучи в ссылке, ходили в один и тот же кружок народного танца! А Домицеле и играла, и пела, и… Сестра позабыла и про свой страшный журнал, и про мой запах, сейчас ей было необходимо напомнить мне, как красива, умна и доброжелательна была Домицеле…
    И как же ей там не везло!.. Разумеется, всем там не везло, но ей! Она влюбилась в эстонца, аккордеониста, а тот оказался женатым и ни в какую не соглашался развестись со своей женой, которая осталась где-то на островах… Вот ведь как!
    Сестра расстроилась чуть ли не до слез, так ей было жалко мою родственницу. Даже сейчас, спустя столько лет! Она взяла с меня клятву, что я не покажусь никому на глаза, но я стал плакаться в жилетку, что мне до нормы не хватает всего капельки, и дежурная со вздохом налила в мензурку немного чистого спирта, разбавила его водой из заплесневелого графина и протянула мне: на, подавись! Но сказано это было беззлобно, совсем беззлобно…

    Самых безнадежных алкашей, между прочим, лечил спиртом и наш главврач, тот самый брат артиста, с дергающейся щекой. Не всех, понятно, далеко не всех. Лишь тех, кто перед поступлением сюда уже оседлал "белую лошадь"; сестрички и ветераны больницы называли их "делириками". Сначала я только недоуменно пожимал плечами - те люди вовсе не были похожи ни на деградировавших лириков, ни на представителей искусства. Осовелый взгляд, сомнамбулические движения, неистребимое желание вырваться на волю; их обычно привязывали к койкам в крохотной шестой палате, находившейся возле уборной. Мы, выздоравливающие, дежурили у их смертного одра, смачивали запекшиеся губы. Под действием многочисленных капельниц, уколов, прочих пыток "делирики" или прочухивались или, не тратя времени, испускали дух. Правда, многих из них перед этим успевали переместить в реанимационное отделение, где они вынуждены были распрощаться и с разливанным морем сорокоградусной, и с хмельной жизнью. Однако те, кто возвращался в этот несовершенный, заплеванный мир, спустя несколько дней снова бросали тоскливые взгляды на лесок за проволочной изгородью, на шумную улицу, где находился магазин "Ритас", торгующий горячительными напитками. Так вот, это их, метавшихся в предсмертном бреду, доктор и поил чистым спиртом. Он сам расцеплял их плотно стиснутые зубные мосты и вливал в рот обжигающий спирт, с силой удерживая челюсти, чтобы и капли не пролилось мимо… Мне довелось во время подобной операции держать пациента за ноги: ведь тому казалось, что его хотят убить - может быть, задушить? Зачастую это лекарство, глядишь, и воскрешало больного из мертвых, и, придя в себя, он сразу же требовал еще капельку, а доктор почти всегда шел ему навстречу.

    В один прекрасный день главврач вызвал и меня.


Иллюстрации к роману Тула Юргиса Кунчинаса   Иллюстрации к роману Тула Юргиса Кунчинаса   Иллюстрации к роману Тула Юргиса Кунчинаса

Иллюстрации к первому литовскому изданию романа "Тула". Художник Валентинас Аяускас

Читать еще главу? - здесь

Книгу писателя удобно и быстро можно купить в интернет-магазине OZON.RU
роман о любви - не любовный роман - что читать: литовский писатель - Юргис Кунчинас - роман "Тула" - новый роман о любви - что почитать про любовь - Тула

- Главная - Новое - Биография - Произведения - Статьи - Фотографии - Видео - Ссылки - Контакт -
- Интервью - Литовская литература - Карта сайта -


Rambler's Top100 KMindex