- Главная - Новое - Биография - Произведения - Статьи - Фотографии - Видео - Ссылки - Контакт -
- Интервью - Литовская литература - Карта сайта -


Early works ~ Юргис Кунчинас ~ из раннего



   Из раннего:

- Стихотворения

- ВИТАУТАС ЮРКУНАС. Штрихи к портрету

- Когда есть о чем сказать

- С берега видно лучше

ЕВРОПА, 1938


Ковбои вымерли, и все как будто в норме.
По льдам Европы мчится Паво Нурми.
Но выгребная яма подо льдом -
И неустойчив европейский дом.

Еще все спят. С улыбкою счастливой
Пьют итальянцы мюнхенское пиво.
8.13 - прыгнул негр Оуэнс.
Крупп прыгнет дальше - это воленс-ноленс.

Монтируют в Детройте эмигранты из Векшняй
танковые гусеницы - к клешне клешню.
Ну, а в Литве, в гимназиях поэты
поют все те же боль, любовь и Лету.

Еще торгуются из-за Чинзано
Хорваты, сербы, итальянцы - будущие партизаны.
И только в Швеции покой и тишина,
Однако плавит сталь нейтральная страна.

Работают заводы на Урале!
Он на секретных картах обозначен "рейха филиалом".
В Париже в моде дамские противогазы,
А газ - "ИГ Фарбениндустри", он убивает сразу.

Варшавский небоскреб глядит на Запад.
В Варшаве верят в кавалерию и папу.
А льды трещат, и ширится упрямо
коричневая выгребная яма!

История запишет на скрижали:
Не все решали крупповские стали,
решала кровь, что горячей металла,
что континент из пепла поднимала.

Перевел Михаил ДИДУСЕНКО

  Юргис Кунчинас


ДОМА


Однозначный номер над порогом.
Дубы развесистые в ряд.
Как оглобли, скрещены дороги.
Скворечни черные висят.

Растет морковь, На крыше - кошка.
Вьюнка лихие завитки.
Глухая бабка у окошка,
И флегматичные замки.

Обыкновенны рифмы, кадры,
Кинодвижка глухой прибой,
Что прежде разрывали храбро
Здесь тишину передо мной.

И узнаешь: дома, ворота, -
Все это было как-то раз.
И воробьи, как самолеты,
Стремглав проносятся сейчас.

Исчезла моль. Отяжелели
На ливне вишни. И опять
На стыке марта и апреля
Две птицы станут корм клевать.


Мир, как ребенок


Мир балуется. А под ним, под ним -
горят парижи, брызжут фейерверки.
И солнце города поверженного меркнет.
Слог безнадежности витает в нем, как дым.

Мир удивителен. А в нем, а в нем
грохочут взрывы и родятся дети.
Его щека шершава среди этих
слепых дворов, безлюдных даже днем.

Мир так прелестен. А потом, потом -
послышится крик Мунка, - шире, шире.
И тени птиц - тяжелые, большие
в тяжелом небе, хмуром и большом.

Мир любит посмеяться. Шутки, шутки
мурашками по чуткой коже.
Дитя Перкунаса, Зевс - привиденье, боже!
Житье-бытье, живучее до жути!

Нежнейший мир! Тебе - Ура, и злая,
вечерних чар таинственная власть.
Но отступает всякая напасть,
покуда за горой - видна гора другая.


Икебана


Какое лето торжествует!
Налюбоваться не могу.
Нарвал цветущую живую
я икебану -на лугу.

Так скоро красота завянет.
Но краткость прелести живой
ползти букашкою заставит
по икебане луговой.

Нагие чувства, словно струны...
Не будь они обнажены,
мне не увидеть бы в июне
осенней медной желтизны.

Долины, не было б туманной,
вечерних красок на холмах.
Ни моей тени безымянной
в январских сумрачных дворах

Какое лето! Океаны
цветов июньских на лугу.
И пусть увянет икебана,-
налюбоваться не могу.


Балладе ночь подобна


Балладе ночь подобна. Снежно
Шальные кони в поднебесье ржут.
Свет за окном играет свинг прилежно.
И за ночь волосы и ногти отрастут.

Сюжету ночь подобна. Снежно.
Природа хочет всем и все простить.
Она вонзает иглы в почву. Прежде,
Чем ляжем в землю, - будем жить.

На склоне ели инеем покрыты.
И всадник. Вижу, на руке его
терзает жертву сокол после битвы.
Средневековый дух и свинг - и никого,

кто заменил бы полночи бездонной,
кровавой, белоснежной чудеса.
Я ощущаю ключ в своей ладони.
Ключ - во дворец? А, может, - в, небеса?

"Литва литературная", 1983 г., № 3
Перевел Виталий АСОВСКИЙ


ОТКРОВЕННО ПОЛИТИЧЕСКОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

В это боевое время искусство тоже
обязано сражаться

Бертольд Брехт



В эти сложные времена равнодушие подобно смерти.
В эти неспокойные времена забудем повадки страуса.
Когда картофельные поля европейских фермеров
                                                                  становятся полями маневров,
визгом истребителей не разбудишь бюргеров.
Когда пылают пожитки ливанских беженцев,
члены Кнессета потирают от радости ладони.
Черные перчатки мафии сжимают шеи заложников.
Могилу Мартина Лютера Кинга бесчестят безмозглые здоровяки...
Забудем повадки страуса,
когда современная инквизиция
глумится над Уилмингтонской десяткой.
Скажите, кто приветствовал похищенного Каплера?
Ответьте, кто украл мертвого Чаплина?
Где та бездна молчания, в которой исчезли
тысячи чилийцев?
Локальные проблемы становятся болью мира.
Запах пороха малых войн проникает на все континенты.
Неужели мир забыл операцию Гливице?
Неужели мир забыл ефрейтора из Линца?
Пока Европа ужинает,
тысячи умирают от голода в странах третьего мира...
Политическому стихотворению
всегда недостает поэтических средств,
но я бы очень хотел помочь
извлечь из песка голову страуса.

"Литва литературная", 1987 г., № 11
Перевел Валерий ИЗЕГОВ



Назад



 

ВИТАУТАС ЮРКУНАС. Штрихи к портрету.

Юркунас Витаутас, графика

    Высокий, немного бледный, в удобном пиджаке, он сидит за рабочим столом, заваленным листами картона, бумаги, инструментами, а рядом лежат стихи.
    Он встает, склоняется над прессом. Хорошо, если удается оттиснуть сразу. Удается не всегда. Тогда, не горячась, он берет новый чистый лист и осторожно кладет под пресс.
    Добрый день, Витаутас Юркунас, сын корифея нашей графики Витаутаса Юркунаса. В. Юркунас (младший) своеобразен, его работы не похожи на другие, исполнены тщательно - какие еще эпитеты нужны для молодого художника, несколько лет назад закончившего институт (сейчас Витас - один из художественных редакторов "Швитуриса").

    Несомненно, влияние отца на сына огромно. Но, может быть, лучше не говорить о влияниях, а порадоваться тому, что Юркунас - старший выпестовал талант, был строгим судьей, требовательным учителем.
    Прошло несколько лет после окончания института, но Витас хорошо помнит свою дипломную. "Путешествие" - так называются 10 тщательно выгравированных на меди символических моментов путешествия.
    Беру первый лист цикла - "Проводы". В тамбуре последнего вагона стоит центральная фигура гравюры - молодой мужчина; он уезжает, а девушка, возможно, его невеста, вырывается из рук других провожающих. Вот-вот поезд тронется, нырнет в туннель, вынырнет, и откроются новые горизонты. Сюжет, казалось бы, не новый, но на этом небольшом листе столько подлинного чувства и правды, словно узнаешь все это впервые. Умело и красиво остановил это мгновение Витатутас Юркунас.
    Сюжеты цикла породило путешествие по суровому, но прекрасному северу страны - Архангельской области, близ Белого моря. Легче всего было бы запомнить конкретный образ, ситуацию, правильно разместить фигуры. Витас Юркунас избрал более сложный вариант его сюжеты никоим образом не абстракция, но и не натуралистические иллюстрации.
    Другой лист. Гид, а может быть просто какой-нибудь патриот своего города, что-то оживленно рассказывает гостям. На втором плане - архитектура. Но главный объект - люди.
    Так можно было бы обдумать каждый лист цикла, но перелистаем "мелкую" графику Витаса. Его экслибрисы уже побывали за рубежом - в Польше, в стране, где любят и ценят этот жанр. Отнюдь не все работы попадают на выставки такого уровня.
    Иллюстрации поэзии. Только это слово "иллюстрация" не очень подходит - своеобразным языком графики художник осмысливает стихотворение, его рисунки художественно дополняют, я бы сказал, обогащают стихи. Так можно утверждать, перелистывая томик поэзии Альгимантаса Балтакиса. Не знаю, как оценивает иллюстрации к своей поэзии сам А. Балтакис, но любители поэзии единодушны в своей похвале.
    Мы нередко видим иллюстрации Витаса и в "Швитурисе". Возможно, не все они одинаково хороши. Но ведь неровности и пробелы встречаются и у титулованных...



Назад



Когда есть о чем сказать

(ВПЕЧАТЛЕНИЯ ОТ "КАНИКУЛ ПОД ЛУНОЙ АУКШТАЙТИИ")


    После появления первой книги рассказов Рамунаса Климаса "Праздник, кормления птиц" прошло чуть ли не пять лет. В этом году издательство "Вага" выпустило вторую книгу Р. Климаса "Каникулы под луной Аукштайтии"*. Время от времени мы встречали в печати рассказы этого автора, большая часть которых составляет костяк новой книги (всего их в сборнике - восемь). Высокой продуктивностью Р. Климас вроде бы и не отличается, но не количеством измеряется труд писателей...
    Сразу хочется сказать: книга Климаса нелегка для понимания, и если кто-то в ней разочаруется, то в первую очередь любители развлекательной литературы. Здесь к каждому произведению надо подходить индивидуально, если хочешь его должным образом понять и оценить. А это нелегко: прозаик требователен и к себе, и к читателю, философия многих рассказов, судьбы персонажей выходят далеко за пределы сюжета. И не потому, что творчество Р. Климаса загадочно или мистично. Автор старается с высоты своего человеческого опыта заглянуть вдаль. Этот взгляд достаточно внимателен и своеобразен. А этого, по моему мнению, больше всего не хватает нашей прозе. Р. Климас не стремится к замысловатости стиля (он любит медленное изложение, которое я назвал бы аукштайтийской фразой), не шокирует крайними ситуациями. И от этого ничто не страдает - ни язык рассказа, ни впечатление от него, ни художественность.
    Автор - человек несомненной эрудиции и наблюдательности. Но сами по себе эти черты еще не создают писателя. Это, вернее всего, база, откуда можно черпать вдохновение и творить. А тогда уже можно решать, что из этого труда вышло. Ведь многие могут красочно рассказать о своих чудесных приключениях "из жизни". Совсем другое дело - обо всем этом написать так, чтобы произведение запомнилось и надолго осталось в памяти многих. Но не только это: произведение должно будить в человеке неведомые ему чувства, заставлять его расширять мировоззрение. Во многих рассказах Р. Климасу несомненно это удалось. Его вдумчивый, мотивированный рассказ дает богатую пищу для размышлений, и даже хорошо знакомые предметы автор нередко совершенно по-новому освещает. А это уже не однодневная литература, потому что зачастую даже литературно, актуально и экстравагантно решенные произведения тускнеют, не оставляют следов.
    Конечно, не скажешь, что Р. Климас решает какие-то глобальные проблемы, что его проблематика совершенно нова и неслыханна. Наоборот. В конкретных сюжетах рассказов - простые люди (бывшие солдаты, спортсмены, метеорологи, технологи и т. п.). В их общении, связях выявляются авторская позиция, авторские взгляды. И, наконец, не общение ли людей является главной темой искусства, то есть и литературы? Другое дело - каково это общение и как относится к нему автор. Поэтому и хочется посмотреть, как Р. Климас общается со своими героями и как позволяет общаться им самим, оставив их "одних".
    Лучше всего это общение показано в рассказе " Несколько вариаций на тему восходящего солнца" и "Истории Баркунасов", которых две: "Пахнущее пепелищем воскрешение" и "Поздняя любовь Повиласа Барткуса". Не пускаясь в пересказ, хочу подчеркнуть, что затронутое многими авторами в разных ракурсах послевоенное время на этот раз преподнесено в ином преломлении. В "Вариациях..." автор от первого лица рассказывает о послевоенном детстве, он говорит: "Начались годы, которым суждено было стать главными годами моей жизни" (стр. 6). Столько событий! И первый радиоаппарат, и трагическая судьба "женщины, которая родила Томаса", и события у мельницы... Все здесь пережито болезненно и искренне, рассказано благородно и мужественно, на первый взгляд, даже чересчур спокойным тоном. Р. Климас не идеализирует послевоенное время, и его воспоминания ни в коем случае не экзальтированны. Просто в этих уже созревших людях живет какая-то благородная тоска по тем дням, когда в человеческих отношениях всего было больше, чем теперь: и жестокости, и простоты, и благородства, когда все было новью не только для детей, но и для взрослых - новый радиоаппарат, первый футбольный матч за рекой...
    В "Историях Баркунасов" закончившаяся война все еще дышит в лицо, но все же наступила пора чудесных возможностей - весна 1945-го. Не зря первая история названа "Пахнущее пепелищем воскрешение". Здесь обнажены чувства и поступки людей, они в состоянии нереальности и временности, которое постепенно переходит в каждодневность, наполняется заботами и праздниками. Персонаж "Историй Баркунасов" не слишком примитивен и не особенно интеллектуален. Р. Климас, по моему мнению, просто изображает послевоенное время таким, каким он сам его помнит, и таким, каким он его понимает. В этом рисунке есть широкие мазки и свежие мелкие детали. Светлая, прекрасная личность - бывший солдат Барткус, воевавший с фашизмом в Испании, а затем на родной земле, и до сегодняшнего дня оставшийся верным идеям свободы и борьбы. С опозданием, неожиданно узнав о смерти Хемингуэя, Барткус искренне говорит: "Умер мой товарищ". Мне кажется, что последние "послевоенные" рассказы книги отличаются от нашей молодежной прозы глубоким знанием материала. Эти рассказы глубоко мотивированны и художественны. Они не надуманны ни в идейном, ни в литературном отношении и обогащают панораму литературы о послевоенном времени.
    Это не значит, что о других рассказах Р. Климаса хотелось бы сказать иначе. Автор остается верным своей художественной концепции во всех произведениях книги. Он чуток к своим героям - не осуждает поспешно ошибающихся и растерявшихся, у него твердое мнение о том, что хорошо, что плохо. Впечатляет "Капля черного меда". Автор наблюдает за героем, начиная от не совсем невинных детских игр до места заключения. И здесь последовательно, от одной ситуации к другой, открывается дорога, с одной стороны - к очеловечению (Юозукас), а с другой - к равнодушию и мещанству (муж бывшей одноклассницы, отчасти и она сама). Рассказчик не желает казаться лучше других героев, у него просто своя позиция, он не боится показаться таким, какой он есть. Эта позиция автора выражена не скучными проповедями или путем иллюстрирования, а чувством сопричастия и ответственности за все происходящее.
В книге мы найдем два рассказа, в которых автор углубляется в недра человеческой души, которую не так-то просто открыть постороннему. Это рассказы "Каникулы под луной Аукштайтии" и "Степкус, который превратился в птицу". Не вдаваясь в подробности, хочу сказать, чем больше всего привлекают эти рассказы. Во-первых, глубиной мысли, я бы сказал, решением интимных, этических, и моральных проблем, поэтичностью, Правда, эта поэтичность скрыта, иногда даже специально замаскирована на первый взгляд каждодневными деталями или одним - двумя малозначительными диалогами (я говорю о "Каникулах"). Однако, как правило, именно эти детали остаются в памяти. Здесь как будто нет ничего загадочного или тайного, но все же настроение рассказа охватывает и не отпускает и после того, как закончишь читать. А письмо Степкуса - исповедь себе самому - так и остается неотправленным. Это не просто болтовня старика, наоборот - здесь и легкая авторская ирония, и игривость. В рассуждениях о самых грустных вещах Степкус говорит в своем письме очень просто и естественно. Приятно то, что Р. Климас избежал мелодраматизма, общечеловеческих сентенций, еще не редких в прозе подобного склада.
    Можно составить еще одну группу рассказов. В этой группе - "Два штрафных броска" и "Час голубой надежды". Эти рассказы показались мне более слабыми. Почему? Ведь в них не найдешь поверхностного описания, что же касается напряжения, они даже более динамичны и живые. Может быть, в них больше "режиссуры", а может, просто такие рассказы встретишь не в одной книге и, прочитав ее, даже не ответишь на вопрос: кто автор - опытный мастер, начинающий писатель? Сами по себе они ни очень плохи, ни очень хороши. Просто они не захватывают. Только из-за этого их никак не отнесешь к неудачам книги. Но к достижениям тоже не причислишь.
    Книга кончается повестью "Алгоритм Адомаса Венцкуса". Не знаю только: из-за объема стоит ли называть это произведение повестью - оно не длиннее других новелл, напечатанных в книге, да и по емкости повествования могло бы остаться рассказом. Это, конечно, вопрос терминологии. Адомас Венцкус очень своеобразный и, наверное, тяжелый человек. На первый взгляд у него есть все, что нужно старшему технологу, - квартира, семья, машина. Он справляется с работой, ладит с семьей, находит время сотрудничать с японскими специалистами, однако от этих так называемых успехов и покоя он смертельно устал. И, конечно, однажды утром незаметно исчезает, уезжает на машине, сам не зная куда, может быть, просто освободиться от каждодневности. Мчась на бешеной скорости, ощущает физическое удовлетворение. Эту скорость он сознательно связывает с философией (парадокс Близнецов); затем рассказывает анекдоты автоинспектору, неожиданно встречается с когда-то любившей его женщиной, проводит с ней время, однако не может вспомнить, кто она, пока женщина сама не напоминает старую любовную историю. Найдя, в конце концов, подходящее место, он первым делом расправляется с автомобилем (возможно затем, чтобы им никто не воспользовался) и сталкивает его в озеро.
    Рассказав подобным образом содержание повести, я совсем не хотел посмеяться над Адомасом Венцкусом и его автором. У "Алгоритма" есть свои преимущества: некоторые ситуации и мысли даже превосходят рассказы (чувство скорости, образ аира в истории с Марией и др.), однако по общему впечатлению "Алгоритм" не отличается от множества рассказов и повестей, также написанных на тему, "бегство от повседневности, рутины и себя самого". Правда, в других произведениях на эту тему убегают от повседневности чаще всего художники, люди искусства. Адомас Венцкус, правда, технолог, однако и он протестует против отупения, мещанства, технократии, рутины. Поступки Адомаса, пусть мотивированные, на его собственный взгляд, это не выход из тупика. Сломав машину, он представляет себя освободившимся от пут цивилизации. Мне кажется, вся беда в том, что Адомас Венцкус как герой не очень нов ни в нашей, ни в иностранной прозе. Из всех героев книги он, наверное, единственный "ищущий" человек, не могущий ничего противопоставить своему состоянию. Тем не менее, повесть написана человеком большой внутренней культуры, который не увлекается чрезмерно и самоанализом, и комплексами своего героя.
    Обычно автор сам лучше всего чувствует свои сильные и слабые стороны, поэтому незачем ему указывать пальцем на то, что хорошо, и что плохо. Без всяких реверансов можно сказать, что "Каникулы под луной Аукштайтии" Рамунаса Климаса оставляют светлое, своеобразное впечатление не только среди произведений прозы молодых авторов, но и среди прозы последних лет. Р. Климасу есть о чем рассказать читателю, и говорит он об этом внушительно, по-мужски. А это уже немало.

* Рамунас КЛИМАС, "Каникулы под луной Аукштайтии", рассказы и повести, "Вага", 1976, 214 стр.



Назад



С берега видно лучше

Юмореска


    Из густых клубов сигаретного дыма его статная фигура выплыла, словно корабль из тумана. Я почувствовал, что какая-то неведомая сила тянет меня туда, в пивной бар, к его столу. Потрепанные обшлага и беззаботно расстегнутый воротник так и манили подойти. Он не обманул моих тайных ожиданий: повернулся всем корпусом и широким жестом пригласил сесть. Я сел.
    - Так кто ты такой? - спросил он, когда мы опустошили по бокалу "Балтии". - Никак журналистишка?
    - Да, вроде. Писательнишка. Начинающий, - уточнил я.
    Морской волк крякнул. От него повеяло солью океана, заморским табаком и пивом "Балтия". Сочные, мужские, суровые запахи!
    - Ага, - сказал он. И добавил: - Пивка еще возьмешь?
    Когда на столе появилась, а затем исчезла дюжина бокалов, он начал рассказ. И не просто рассказ. Он прямо заявил, что сейчас попотчует меня неслыханными морскими историями, которые послужат сюжетами для моих будущих романов, повестей, новелл.
    Бас говорил долго и складно. Его лексикон был подлинным сокровищем: специфические морские словечки, крылатые фразы, красочные метафоры, суперметкие сравнения. Океанская сельдь, которой он заедал пиво, помогла реально представить себе траулер где-то у берегов Африки или Канады. Для пущей ясности он жестикулировал своими выразительными руками, и мышцы под тельняшкой, перекатывались, словно стальные тросы, а еще шире расстегнувшийся ворот морской рубашки зыбился, словно волны Атлантики. Сюжеты он излагал образно, понятно, изображая морской шум (вздрогнули полупустые бокалы) или девятибалльную качку (под столом опрокинулся стул) и, наконец, сказал:
    - Знаю я этих писателишек. Был у меня на шхуне один такой. Гения из себя корчил. А потом - никакой пользы от него. Только блюет, маму зовет, по ночам ерунду во сне городит. Эх! В Саргассовом море скормили акулам.
    Здесь он прямо и недвусмысленно посмотрел мне в глаза. Я содрогнулся, но взгляд выдержал. Простились мы дружески. Обыскав все карманы, я едва наскреб на автобусный билет, а он пошел своей дорогой. Вероятно, его уже звало море.
    Та ночь была необычной - это было начало моей новой творческой биографии - я сел за стол и написал повесть (101 стр.). Утратив ощущение времени, я писал и писал, прихлебывая несладкий чай, потягивая едкий дым "Памира". Заглянувшего было товарища бесцеремонно отправил к черту. Он покачал головой - наверно, понял. Даже невесте не открыл двери, хотя она пригрозила, что немедленно бросит меня навсегда.
    В конце недели я встал из-за стола. Рассортировал листы - получились три новеллы и один роман. Солидный роман, скажу вам - 400 страниц с гаком. Невеста снова стала словно шелковая: покорно разнесла мои произведения по редакциям. Она уже видела меня увенчанным лаврами. Нежно прижавшись друг к другу, мы мечтали, что на полученные гонорары построим небольшую яхту, на которой отправимся в свадебное путешествие.
    Ответ из первой редакции пришел через три дня: "Старика и море" Хемингуэя вы передали тонко и своеобразно. Даже неровности стиля и непоследовательность сюжета не погребли идей великого Эрнеста...".
    Это еще полбеды. Другие редакторы оказались злее: "Хорошо, что среди нас есть люди, соревнующиеся с Джеком Лондоном! Ваш капитан Ларсен - настоящий Морской волк!" - и так далее и тому подобное.
    Горькую пилюлю я проглотил геройски. Только невесте ничего не сказал - тихонько уложил рюкзак и отправился к морю. На рейде рыбного порта стояли большие и малые траулеры. Пахло морем и потом. Как и должно быть, вокруг кружили чайки. Свою первую корреспонденцию я опубликовал в портовой газете. Назвал ее "С берега видно лучше" (20 строк петитом). Вырезку отправил невесте. Может, еще не все потеряно?

Перевела И. МАЛХАНОВА



Назад



Из раннего Юргиса Кунчинаса - Витаутас Юркунас - Михаил Дидусенко - Аукштайтия - Виталий Асовский - Рамунас Климас - Валерий Изегов - Альгимантас Балтакис

- Главная - Новое - Биография - Произведения - Статьи - Фотографии - Видео - Ссылки - Контакт -
- Интервью - Литовская литература - Карта сайта -


Rambler's Top100 KMindex