- Главная - Новое - Биография - Произведения - Статьи - Фотографии - Видео - Ссылки - Контакт -
- Интервью - Литовская литература - Карта сайта -


Essay - Юргис Кунчинас - эссе, рассказы


I       II     III


Можно рассматривать так или иначе, но останутся два великих прозаика десятилетия. Это Ричардас Гавялис и Юргис Кунчинас.

Sigitas Geda. In: Metai, Nr. l, 2000


   Эссе, рассказы:

- Безрадостное покорение Луны. Записки декабря 1992 г.

- Как завоевать путевку на европейский чемпионат по литературе.

- Кельнер, обслуживавший Сартра. Рассказ Йокубаса Шварцаса.

- Новелла памяти поэта.

- VIA BALTICA

- Люсия.

- Моя жена - лиса.

-    Тропинка.

-    Hintermisthof.






Кунчинас Юргис
Люсия Lucija Люсия Люсия Люсия Lucija Люсия Люсия Люсия Lucija Люсия люсия Люсия Lucija Люсия Люсия Люсия Lucija Люсия Lucija Люсия Люсия Люсия Lucija Люсия Люсия Люсия Lucija Люсия Люсия Lucy


Люсия.



(Рисунок: человек, дерево, дом)

    - Курил? - воскликнула Люсия рассержено и хлопнула дверью.
    - Не потерпеть?
    К чему спрашивать? Сигаретный дым вился кольцами, клубы дыма наполняли душный воздух помещения. Лукас ухмыльнулся, потом посмотрел ей прямо в бархатисто-коричневые глаза:
    - Я не думал, что Вы... так быстро вернетесь.
    - Показывай, что написал. Ты что-нибудь написал?
    - Еще нет... может быть, позже.
    Согласно распоряжению Люсии юный пациент наркологического отделения должен был по возможности детально и последовательно описать день, когда он впервые прикоснулся к спиртному. Психолог отвела на это два часа, однако, уже через полчаса вернулась. Может быть, подозревала, что он не станет писать. Так и оказалось.
    Лукас сидел у окна с выкрашенной в белый цвет решеткой и смотрел вслед своему дыму. Люсия тоже подошла к окну. Снаружи жмурилось неяркое октябрьское солнце. Беззвучно падали листья, несколько соек подняли шум. Среди деревьев возился старик в синем халате, собирая листья в одну большую кучу. Такой же алкоголик. Его соседи по палате в это время, наверное, смотрели свои послеобеденные сны, только он в одиночестве мёл и сгребал листву.
    - Ты совсем ничего не можешь вспомнить? Лукас!
    - Могу. Я вспоминаю. Пожалуй, лучше я Вам расскажу...
    - Нет, ты напиши. Минимум три страницы. Могу я остаться?
    Юноша молчал. Какой он еще незрелый, подумала Люсия. Типичный сорванец, подросток. Как часто его еще будут сюда помещать? Семь раз? Десять? Такая уж ее работа: скажи то да это, напиши это да то, отвечай на вопросы. Чем отличается птица от дерева? И что бы она сама на это ответила? То, что птица может поселиться на дереве, а дерево на птице нет?
    Она, Люсия, психолог с высшим образованием, незамужняя, двадцати семи лет, с явной примесью татарской крови. Среднего роста, темнолица, бюстгальтер застегивается на целых три пуговицы. Набухшие губы плотно сжаты. Кто-то из коллег мог бы добавить: дерзкая, раздражительная, скрытная. Но все это лишь самозащита, - сказал бы другой, на самом деле очень ранимая. Обжигается едва дотронувшись.
    Лукас молчал. Четвертую неделю он в этой лечебнице. Диагноз - хронический алкоголизм. Курам на смех. Наркологическое отделение - не самое плохое место. На дне рождения у друга он избил свою девчонку. Та, правда, на следующий день его уже простила, но этого и не подумал сделать ее отец, подполковник. Так что Лукасу было совсем не вредно передохнуть здесь, на городских задворках.
    Люсия села в кресло из кожзаменителя. За окном все падали и падали листья. Их все подметал и подметал старик, похожий на приведение. Как в плохом фильме, подумалось ей. Люсия резко тряхнула черными короткими волосами:
    - Лукас!
    Он удивленно обернулся - чего еще? Знает же, что он не станет писать.
    - Лукас, если ты писать не будешь, я запру тебя здесь. Останешься один на всю ночь, без сигарет.
    Юноша ухмыльнулся. Собственно, она не дурна, подумал он. Что делало ее старше, так это маленькие складки вокруг губ. И кожа, как у какой-нибудь индийской женщины. Вообще-то, Лукас боготворил блондинок, хотя сам больше походил на цыгана; черные, кудрявые волосы, сильное тело. Только лицо как белый мрамор. Он и Люсия даже были чем-то похожи друг друга. Обычно такие ненавидят друг друга без видимых причин.
    - Хорошо. - Люсия говорила подчеркнуто спокойно, по крайней мере, так ей это казалось.
    - В таком случае выполним тест.
    - Что сделаем?
    - Ты увидишь, малыш. Садись. Вот лист бумаги, карандаш. Ты нарисуешь мне... Ты нарисуешь человека, дерево и дом, ясно?
    - Девушка, я не умею рисовать...
    - Не называй меня девушкой, Лукас. Я для тебя не девушка. А ты? Есть у тебя... девушка?
    Лукас демонстративно засунул обе руки под рубашку и стал чесать живот. Ну что можно ответить на такой глупый вопрос.
    - Что касается рисования, тут не нужно ничего уметь. Рисуй так, как приходит в голову. Как рисуют дети. Человека, дерево и дом.
    - И что получу за это?
    - Что? Ты увидишь. Нарисуешь?
    - Могу ли я курить?
    - Ради Бога. - Люсии это уже безразлично.
    - Дай мне тоже.
    Лукас закурил, потом сел и начал что-то неразборчиво чирикать на чистом листе. Люсия с сигаретой в руке встала у окна. Листья продолжали падать.
    Ничего больше листья не значат, думала она. Октябрь. Горькая осень, ничего больше. Из тумана вынырнул синий автобус, за ним другой - яркий как апельсин, и оба исчезли. Старик между тем продолжал свой добровольный труд по уборке листьев. Он занимался этим, чтобы избежать обязательного для всех дневного сна. Кто спит днем, говорил он обычно, тот легко может вообще больше не проснуться. Вот к чему приводит водка!
    Исчезло солнце, внезапно, будто кто-то выключил свет. Мрачным и печальным стало убогое помещение с низким потолком - "Психологический кабинет". Так было написано на белой двери со стороны коридора. Лукас курил и, казалось, все больше и больше углублялся в свое нелепое занятие. Его карандаш чирикал все неразборчивей.
    Люсия молча подошла к двери и заперла ее изнутри. Ключ скользнул в карман ее служебного халата. Еще один, собственный, из шелка, сейчас висел в шкафу. Все без исключения психологи, которые так и кишели вокруг, ходили в таких халатах. А также анестезиологи и медицинские сестры, даже помощники санитаров, в большинстве случаев бывшие пациенты с синими носами, которые теперь пили в меру - и работали.
    Лукас трудился над своим рисунком, высунув кончик языка. Ему было 17 лет и 3 месяца. Едва ли он мог вспомнить, когда в последний раз рисовал человека.
    - Слишком темно, - воскликнул он, и в следующее мгновение снова появилось солнце. Пусть и по октябрьски бледное. Что еще может находиться под его пижамой, мысль об этом вдруг пронзила Люсию.
    Боже мой, да что там может быть, одернула она себя и покраснела. И, тем не менее... Прекрати, Люси, приказала она себе. "Люси", так называл ее любовник, единственный. Он был воспитателем и сумел убедить ее, что окончательно порвал с алкоголем. Позже уже она сама пыталась удержать его от бутылки, напрасно. Только втянувшись в психологию, она убедилась, что они изначально не подходили друг другу. Определенно так и было. И все же она тосковала по мужчине и страдала. Иногда Люсии казалось, беда в том, что она просто слишком много знает. Что каждого мужчину видит насквозь. А все они были как один. Бездельники, эгоисты, движимые патологическим честолюбием, холерики и невротики. Почти для каждого находилось определение из "Руководства по психологии", тонкой брошюры с зеленым переплетом. Кто имелись еще? Ужасающие эротоманы, лысые эксгибиционисты. Из таких категорий складывалась общая картина. Люсия ощущала свое превосходство по отношению к каждому невежественному, грубому, небритому существу, и не только в этом учреждении. Нет, повсюду! Но могла ли она обходиться без них? Не жаждала ли она их? Этого, находящегося здесь парня. Определенно он агрессивен, подумала она о юном алкоголике.
    Лукас все еще рисовал. Люсия развлекалась, наблюдая, как поднимаются и опадают при движениях головы его кудри. И снова покраснела.
    А он как раз склонился к странице, чтобы лучше рассмотреть свой шедевр. Как ребенок. Явно он нарисовал крышу. Наконец, Люсия не смогла сдержаться и громко рассмеялась. Лукас удивленно поднял глаза.
    - Рисуй, рисуй.
    В своей скудной снимаемой квартире, Люсия иногда запиралась. Затем она раздевалась, и подробно рассматривала себя в большом зеркале. Иногда ходила голая весь вечер. Собственная нагота не пугала. А чужая может напугать, еще как! Летом, в парке лечебницы, когда безжалостно палило солнце, она едва не наступила на парочку, которая бесцеремонно занималась любовью: худой как щепка шизофреник и полная слабоумная из женского отделения. Он, увидев Люсию, мгновение поморгал глазами и затем еще более усердно продолжил свое занятие. Слабоумная тоже заметила ее, их взгляды встретились, но глаза девушки смотрели как бы сквозь Люсию.
    Только позже Люсия осознала: бедняжка совершенно не понимала ни что подходило с нею, ни почему там стояла воспитательница. Люсии было нехорошо, будто наступила на змеиное гнездо. А еще психолог! Она не могла избавиться от вида обоих, переплетенные тела так и находились перед глазами, и в автобусе, и тогда, когда она уже лежала вытянувшись на прохладной простыне.
    Сейчас Люсия стояла за спиной Лукаса и пыталась через его плечо рассмотреть рисунок. Дом, да, это действительно был дом, хотя и плохо нарисованный. Но что он там пытается закрыть рукой?
    - Покажи! - Но Лукас едва слышно хмыкнул. Он не убрал руку. Люсия прижалась к нему своей грудью и попыталась вырвать лист. Лукас не отдавал. Он покраснел и стал громко хихикать. Люсия все больше наклонялась к мальчику - мальчику?, который не двигался с места. У нее потемнело в глазах. Желание Люсии было чересчур сильным, чтобы она могла внутренне сопротивляться ему. Лукас тяжело дышал. И потом все произошло очень быстро. Пациент мгновенно развернулся на своем кресле, заключил Люсию в объятия, и оказался с ней вместе на кушетке. Зашелестела клеенка, покрывавшая белое льняное полотно; здесь она время от времени измеряла пьяницам кровяное давление и слушала, как бьются их измученные сердца. Давление обоих было, пожалуй, сейчас довольно высоким, как и пульс. Люсия только ахнула, в следующее мгновение юноша стоял уже совершенно голый. Снова - по прошествии такого долгого времени! - она чувствовала в себе мужчину, кусала губы, а потом лишь стонала: еще, Лукас, еще!
    Что же теперь будет? - испуганно спрашивал себя Лукас, после того, как натянул изношенную больничную одежду. Все это она сама! Она сама!
    Люсия неторопливо одевалась, скрытая отворенной дверью шкафа. Проскользнула в свой шелковый халат. Сейчас ее было бы можно назвать красивой. Маленькие складки вокруг рта исчезли. Как она носит волосы, это идет ей, думал Лукас смущенно. Злится ли она? Очевидно, нет. Она улыбалась, даже погладила по его растрепанной гриве. И почему та, другая, ломалась? Не нужно было бы играть здесь роль пациента. Алкоголик... Смешно! Погоди, погоди, но тогда бы не было и Люсии, которая поднесла сейчас палец к губам и говорит - Тсс! Тихо! Актриса. Он снова хотел засмеяться, но когда Люсия приблизилась, глаза его стали большими и испуганными. Неужели она его ударит? Теперь? Ну и пусть! Она может делать, что хочет. Он больше не ребенок, уже нет! Ах, она лишь наклонилась и подняла лист с его рисунком. На нем выше дерева и дома находилась обнаженная женщина. Беспомощно нарисована, однако, все у нее было на месте: полные губы, большая грудь, бедра, и между ними что-то, что выглядело как гнездо ласточек. Темная путаница. Эта женщина немножко была похожа на Люсию. Люсия снова покраснела, но румянец на этот раз не проник сквозь ее темную кожу. Лукас потянулся к ней и начал неловко целовать влажными губами.
    - Прекрати, - фыркнула Люсия, - ну кто так целует?
    Лукас тоже фыркнул. Совсем еще ребенок, подумала психолог и засмеялась. Она чувствовала себя легкой, молодой и какой-то очень довольной. Лукас тоже рассмеялся, очень громко, так что вздрогнули стекла, и во дворе все еще остававшиеся листья посыпались с деревьев. Старик удивленно всматривался в небо - нет, никакого ветерка. Странно. Сбитый с толку опустился он на свою разноцветную влажную лиственную кучу и тут же в одно мгновение уснул. А они вдвоем стояли и смеялись.
    Была уже полночь, когда крепко спящего Лукаса кто-то осторожно потряс за плечо. Он неразборчиво пробурчал и перевернулся на другой бок. Однако его потрясли снова. Он вскочил, но его рот закрыла твердая, сухая рука. Лукас поморгал и узнал Люсию.
    - Тсс, - прошептала она, - Не шуми. Вставай... У твоего дома не хватает дымовой трубы. Пойдем, ты нарисуешь мне еще дымовую трубу!..

Назад



Blanchisserie, или Жверинас - Ужупис
Познакомьтесь с главами из романа "Blanchisserie, или Жверинас - Ужупис"

Моя жена - лиса Моя жена - лиса Моя жена - лиса My wife - the fox Моя жена - лиса Моя жена - лиса Моя жена - лиса My wife - the fox My wife - the fox Моя жена - лиса Моя жена - лиса My wife - the fox Моя жена - лиса


Моя жена - лиса.



...лисицы имеют норы
              Матф., 8:20

    Давняя это история, и я рассказываю ее неохотно. Ну, хорошо, мое сокровище, двигайся ближе и слушай!
    На третьем году нашей семейной жизни я заметил, как моя жена ночью покидает постель и, превратившись в лисицу, выскальзывает из дома. Мы тогда жили на Витебской улице в полуподвале. Она превращалась в настоящую, взаправдашнюю лисицу - изящную, с блестящей шерстью - мне не удалось бы ее догнать, даже если бы и попытался.
    Не спорю, поначалу я очень расстроился. Консультировался с хорошим знакомым - парапсихологом, потом с известным лишь в лицо адвокатом, и, наконец, с одним почти незнакомым ловцом собак. Все они, как один, утверждали: да, что-то в этом роде может показаться. Ничего страшного, пройдет само собой. Говоря так, все эти любезные ближние думали, разумеется, про меня. Но дело-то было не во мне.
    По ночам я размышлял: ну хорошо, она превращается в лисицу, бежит по заснеженным полям к Бельмонтским лесам, оставляя за собой тонкие следы. Передвигается свободно, никаких колготок! Но потом? Что гонит лисицу в город? Уже и в газете мелькнула заметка - лису видели возле ночного бара. Кто-то встретил ее на горе Гедиминаса, другие в Лаздинай. В крайнем случае, можно понять - был бы Вильнюс городом, богатым лесом и дичью. Но посреди проспекта? Напротив "Астории"? Перед рестораном "Мужское счастье"? Перед вокзальным рестораном?
    Она возвращалась каждый раз растрепанная, с налившимися кровью глазами - у лисиц так случается, требовала стакан содовой - мол, ее тошнит. Но лучше всего помогала водка с томатным соком. Приготовь "Кровавую Мэри", - кричала она мне, и я готовил. В то время как жена лакала эту гадость, я думал: не убила же она и в самом деле зайца?! А что говорить о жирной полевке или землеройке!
    Представь, в окрестностях города у поляков то и дело стали пропадать петухи - их национальное богатство и гордость. Поляки бесились, винили литовцев, но литовцы здесь были ни при чем. Вполголоса говорили даже о длинной руке Кремля. Однако в Варшаве газета несколько раз напечатала сообщения о бешенной литовской лисице в исконно польских лесах Бельмонта.
    Наступили нелегкие времена. На мою жену-лисицу объявили государственную и дипломатическую охоту со специально обученными собаками, бельгийскими ружьями и загонщиками из школы имени Барташюнаса. Но она каждый раз ускользала и хвалилась: я четырежды убежала от них! Запыхавшаяся, с разодранной шубкой. Я делал ей компрессы, вливал в рот щи и уксус, отворачивался от острого запаха мускуса. Засыпая, она снова превращалась в юную учительницу рисования.
    Однажды, когда я крепко спал, она притащила совсем глупенького зайчонка. Этот малый вовсе ничего не понимал, пробовал заползти под ее одеяло, но моя лисица только играла с ним, кусала, царапала, содрала половину шкурки, и к утру выбросила его полумертвого из окна. Я старался держать себя в руках, ждал объяснений. Она бросала на меня яростные взгляды и молчала.
    Наконец, это было в субботу, я больше не выдержал. Мне все известно, Катрина, выкрикнул я, все! Достаточно! Прекращай эти лисьи дела!
    Она начала так тявкать и выть, что, пожалуй, и сама испугалась. Покраснела как степная лиса, швырнула в меня фикус, ощерилась: что ты в этом понимаешь!
    Детей у нас не было. Теперь она не стеснялась превращаться в лису и днем. Бросила школу, занятия. Дома рисовала углем сцены из лисьей жизни - большей частью неприличные. А как только смеркалось, ее влекло наружу.
    Однажды она не возвращалась всю ночь. И следующую. Холод сковал мое сердце. Я надел сапоги, взял белую маскировочную накидку, запасся провиантом. Я был убежден, что отыщу ее где-нибудь застреленную, в сугробе. Потом наткнулся на ее следы. Неповторимо грациозные! Там рядом была еще свежая кровавая дорожка... Так и выследил ее нору рядом с засохшей елью.
    Моя жена лежала на сухой осоке и потягивалась на солнце. Меня она не заметила. Рядом весело играли три крошечных лисенка. А, воскликнул я, так вот как обстоит дело! Она бросила малышам петушиную лапку - поляки и в этот раз оказались правы - и увидела меня. Похожи? Но только не на тебя! Она перетащила лисят в нору и проскользнула туда сама. Исчезни, прошипела, убирайся в свой подвал!
    Больше я не видел ее, мое сокровище. Только будь так добра, не ищи здесь каких-либо аллегорий или метафор. Лиса - есть лиса.
    Наверное, прошел год, когда меня разыскал тот парапсихолог. Ты оказался прав, признался он вполголоса, она действительно лисица. Знаешь, где она теперь? В зоопарке, в психиатрической лечебнице. А дети? - хотел я спросить, но он опередил: детишки ходят в специнтернат, позже пойдут в военную академию. Ты хочешь ее увидеть? Я отрицательно покачал головой, чем очень его обрадовал. Я знал, ты настоящий мужчина! Видишь ли... я работаю с ней вместе... в исследовательском отделении... И, буду откровенен, вместе с ней и живу... ты понимаешь?
    Старый лис! Недавно только узнал: она заласкала его насмерть. Ах, к чему подробности, детали... В конце концов, ее все-таки застрелили и сделали чучело. Если хочешь посмотреть, я тебе покажу. Не хочешь? Тем лучше. Я и сам там никогда не был. Лишь ее дети. Однажды, на экскурсии. Да, и чуть не забыл! Возле нее висит в качестве добычи, трофея, чучело того ученого. Говорят, как живой.
    Вот и все. Повторяю, не ищи здесь никакой морали и тайного смысла. Это не легенда и не сказка. Все произошло именно так, как я рассказал тебе. Все взято из жизни и совсем немножко из смерти. Ты не веришь? Это совершенно обычная, печальная, а если подумать - не такая уж и редкая история.
    Спишь, мой воробышек? Спи, спи...

Назад



Роман 'Тула' от Юргиса Кунчинаса
Познакомьтесь с главами из романа "Тула"

Path Тропинка Pfad Тропинка Тропинка Pfad Path Pfad Тропинка Path тропинка Тропинка Pfad pfad Path Тропинка Тропинка Pfad Тропинка Тропинка Pfad Path Pfad Тропинка Pfad Path Pfad Path Тропинка Pfad


Тропинка.



Короткая история

    Каждый день человек проплывал мимо этого места - крутого склона у небольшой излучины реки, открытого косогора за ним, с кустами, видневшимися темными контурами, - но никогда раньше он не замечал тропинку. Ведь здесь никто не жил, рыбацкие тропы вились непосредственно вдоль речного берега - откуда же эта проклятая тропинка! В утреннем свете она была отчетливо видна: уверенно проложенная, но очень тонкая. В траве она казалась тусклой, поднималась на склон и исчезала за первым холмом.
    Человек заглушил мотор, протер глаза, тропинка по-прежнему была видна: она начиналась сразу у воды; казалось, что кто-то вылез из реки и протоптал ее. Несомненно, еще вчера тропинки здесь не было! - подумал человек, а водный поток тем временем приблизил лодку как раз к этому берегу. Человек взял весло, направляясь к прибрежной траве; здесь отсутствовало течение, и лодка заскользила по воде как большой плоский лист. К черту! - выругался человек, - не хватало еще, чтобы я вылез из лодки и пошел смотреть, куда ведет эта проклятая тропинка, вот уж действительно не доставало. И все же он вышел, вытащил лодку, закурил сигарету и подумал: здесь-то никаких призраков нет, это очевидно, но что будет дальше?
    Вокруг кружились голубые стрекозы, над излучиной мелькали туда-сюда жуки. Все указывало на то, что день будет горячим и душным. Так что же делать, думал человек, это не галлюцинация. Наконец любопытство победило, он бросил недокуренную сигарету, и медленно стал взбираться на склон, медленно и осторожно.
    Это была обычная тропа, ничем не примечательная, не привлекающая никакого внимания. И все же: она не имела ни малейшего изгиба, была прямолинейна как напряженный канат. Или как натянутая струна, сказал бы кто-то другой. Поэтому подниматься человеку было не трудно, но беспокойство, связанное с таинственной линией не проходило, а постепенно усиливалось. За первым подъемом тропинка поворачивала влево, в направлении кустарника. Ее продолжения не было видно, но, вероятно, оно находилось за следующим холмом.
    Человек остановился. Его преследовала мысль, что он болван: просто так оставить лодку и двинуться по тропинке, по этой глупой, странной, идиотской тропинке. Но он не мог больше сопротивляться искушению (да, это было уже искушение!) и стал спускаться ко второму холму.
    Перед этим холмом была низина, и здесь человека охватил испуг - тропинка обрывалась. Словно ее обрезали ножом. Дальше не сделать ни шага. Путь вел в никуда! Вот так подвох, подумал человек, заскрипев зубами от досады. Не помогло. Было отчетливо видно: тропинка закончилась. В ярости сделал он еще пару шагов и на месте, где она оборвалась, немного правее в траве увидел плоский камень правильной четырехугольной формы с отшлифованной поверхностью. Казалось, будто этот камень кто-нибудь только что сюда положил. На камень опустилась стрекоза, чтобы через мгновение продолжить свой полет. У человека закружилась голова, но он собрался с силами, хлопнул ладонью по лбу, пришел в себя, наклонился и стал читать высеченные буквы, которые сложились в надпись:

"ЗДЕСЬ ТВОЯ МОГИЛА"


    Подобно сумасшедшему побежал он обратно к речному берегу и явственно слышал голос, шепчущий вслед: только не оборачивайся, не оборачивайся!
    Он и не оборачивался. Упал на землю. Поднялся, охая, упал снова и с большим трудом дополз до берега, где оставил лодку.
    Лежа на животе, раздвинул упругие травы и ясно увидел, что его лодки здесь больше нет. Невозможно представить, чтобы лодка могла уплыть сама. Но и людям очень редко случалось бывать в этой местности, поэтому крайне глупо было бы думать, что лодку могли увести люди.
    Человек вздохнул, тихо застонал и упал лицом в теплую, освещенную солнцем траву.

    С этого дня человека никто и нигде не видел.

Назад



Передвижные Rontgen'овские установки
Познакомьтесь с романом "Передвижные Rontgen'овские установки"

Университетская история Университетская история Hintermisthof Университетская история Hintermisthof Университетская история Hintermisthof Университетская история Hintermisthof Университетская история


HINTERMISTHOF*



Университетская история

Jurgis Kuncinas Hintermisthof

Немецкое издание короткой прозы с рассказом Юргиса Кунчинаса "Hintermisthof"


    Вижу как сквозь дымку: январь 1967 года. Hintermisthof. Осень. Капающие, заржавевшие трубы в туалете Историко-филологического факультета. В помещение тяжело входит усеянный рыжеватыми пятнами доцент. С венком красноватых волос вокруг веснушчатой лысой головы. Товарищ Миронас! За окном лежит Hintermisthof. Осень, нищета, сырость. Миронас выпучивает глаза на поднявшиеся вплоть до потолка кольца дыма, пускаемые мной, и исчезает в кабинке. Я бросаю окурок в желтоватый проржавевший писсуар и направляюсь к двери. Через тесный коридор проникаю на двор. Здесь лежит так много мусора и грязи, что он называется "Hintermisthof". Тесный, грязный двор - его может отыскать лишь тот, кто уже достаточно давно блуждает лабиринтами Alma Mater. Двор - размытый дождями, безобразный, с крошащимися кирпичными стенами, со свободно повисшими водосточными желобами, с кошками, голубями, пропитанный кислятиной и мочой - подчиняется юрисдикции университета, но здесь проживает семья: привратник и уборщица. Спокойные люди среднего возраста.
    Я иду на урок иностранного языка. Было ли это в 39-ой аудитории? Одно окно выходило на улочку Tallat - Kelpsos (сегодня: Skapo). Второе закрывалось фанерой. Влажное, полутемное помещение. Длинные скамьи, серая, скользкая доска. При письме она мучительно скрипит, и крошится мел.
    "А Лейпциг - маленький Париж. На здешних всех налет особый".** Цитата из "Фауста". Девушки сидят в пальто, модель 1967 года. На самом деле этот фасон еще старше. Маленькие демисезонные пальто с воротниками из искусственной лисьей шкурки или кошачьего меха. Только у дочери партизана пальто из настоящей кожи. Сегодня партизан стал ректором, но не здесь, не в Alma. А Лейпциг - маленький Париж... За столом сидит - в пальто из хорошей шерсти - Магдалена Кристиансен, преподаватель немецкого языка датского происхождения. Она приехала из Москвы, и уже немного говорит по-литовски. Понимает все.
    Завтра суббота. Последнее занятие. За окном темнеет. Слышится приглушенное цоканье лошадиных копыт по красной клинкерной мостовой улочки Tallat - Kelpsos. А Лейпциг - маленький Париж! Магдалена Кристиансен встает и пишет на доске слово. Немецкое слово "внезапно". У доски ясно проявляется ее телосложение: похоже на клин. Отчетливо видно, как она сужается книзу. Однако, это ничуть не является пренебрежительным сравнением, так как этот клин раскалывает надвое наши оцепеневшие головы. Я сижу в первом ряду - после бессонной ночи. Вчера фрейлейн Эльвире исполнилось восемнадцать, и мы прогуливались по ночному городу. От Бельмонтаса до "Сиракуз". Чтобы не заснуть, я вращаю глазами и иногда трясу головой.
    Магдалена Кристиансен приводит массу примеров. "Внезапно" - "вдруг", "как удар", "неожиданно", "стремительно", "скоропостижно", "сразу"... Занятие продолжается. Девушки, с воротниками из хорька и из нехорька, встают одна за другой и выстреливают текст, который они выучили дома. Некоторые болтают. Тамара сидит с закрытыми глазами. Очень бледная. Нет, она не умирает, ей только нехорошо. Я все еще вращаю глазами, но скоро и меня вызовут. Когда я пришел из туалета, на первой скамье мест не было. Две другие скамьи почти заняты. Всего только три длинных скамьи стоят в этом крохотном помещении. Под сводом мерцает электрическая лампочка. Hintermisthof. Магдалена Кристиансен исправляет произношение Людмилы Куманевой. Людмила просто не в состоянии произносить короткие гласные звуки, хотя в остальном она является отличной студенткой. И хорошим человеком. Когда на уборке урожая я свалился в полную воды канаву, все сокурсницы ржали сродни молодым кобылам, в то время как Куманева принесла для меня сухие тренировочные штаны. Тонкие, синие, пригодные и мужчинам, и дамам. Независимо от размера. На русском это называлось "безразмерные" (или "растягивающиеся сколько угодно"). Такие штаны в 1967 году носило две трети населения СОВЕТСКОГО СОЮЗА, одна треть точно. На черной доске скамьи выцарапан гвоздем герб Гедиминаса. Он закрашен, но узнаваем. За окном вспыхивает свет - наконец, зажегся уличный фонарь. На Tallat - Kelpsos висят всего четыре фонаря - вчера мы оба, Эльвира и я, их подсчитали. Под каждым мы останавливались и долго целовались. Мне хотелось похвалиться своими знаниями в области немецкого языка: "Unter Laterne, deine Kusse schmeckten mir doppelt so gerne!"*** Она смеялась. Я тоже. Теперь мне не до смеха. Скоро вызовут. Я не знаю текста. Стыдно. Охотнее всего я бы сейчас закурил, но на занятиях курят только у госпожи Майксин. Поскольку она сама курит. Если госпожа Майксин зажигает сигарету, я закуриваю тоже. Двенадцать юных дам сидят тогда недовольные и морщат носы. Из них никто не курит. Никто не играет в карты, никто не ходит на танцы в Дом Офицеров. Никто не имеет кавалера, шубы, шляпы или французских ботинок за 40 руб. Вероятно, эти девочки не имеют также никакого будущего. Хотя текст они просто выстреливают. Пожалуй, я преувеличиваю. Конечно, они имеют будущее! Дочь партизана толкает меня в бок. Я вздрагиваю. Нет, я еще не вызван. Она указывает своим белым подбородком на противоположную сторону улицы. В освещенном окне целуется пожилая пара - страстно и несколько грубо. Женщина выше, чем мужчина, и она вынуждена нагибать голову. Мы хихикаем. Вся группа удивленно смотрит в окно, Магдалена Кристиансен тоже. Затем она смеется своим глухим, хриплым басом. Пара все еще целуется. А я не знаю текста. "Прекращайте... Прекратите это!" - требует преподаватель. Но "развитие событий получает внезапный конец" - на другой стороне улицы гаснет электрический свет. Перестает он гореть и в нашем помещении. Мы сидим в темноте и молчим. Пять минут. Потом еще пять. Магдалена Кристиансен явно разочарована нами. Хотя, все же, девушки так усердны! Вероятно, не только нами - она разочарована многим до глубины души.
    Я зажигаю спичку, и мы идем последовательно друг за другом, подобно перелетным птицам, и ищем лестницу. Впереди марширует староста Онуте Нарбутайте. За ней следует Геновайте Петрайтите - заместитель старосты.
    Потом идут все остальные. За Магдаленой Кристиансен ощупью через тьму ищет дорогу маленькая Полина Пэйлис. Она серьезна как ночь и как 1967 год. Даже здесь, в темноте, на этой дурно пахнущей лестничной клетке, в то время как на дворе шумит осенний дождь, Полина Пэйлис осведомляется у преподавателя: "А что мы делаем в понедельник? Должны ли мы повторять к понедельнику этот текст или учить новый?" Я не слышу, что ей отвечает наш хороший, терпеливый и строгий преподаватель. Зато, когда мы выходим во двор, она говорит своим внятным голосом: "Странные люди в этой группе! Двое болтают, один сидит с закрытыми глазами, другие зевают, еще один", - здесь она тычет пальцем в темноту и как раз встречает мою грудь - "еще один почти умирает!"

    Нет, я не умираю! Я бессмертен - так же как этот грязный, мощеный камнем двор. Hintermisthof. Я перелезаю через ворота, потом через другие, наконец, через самые высокие ворота и покидаю университет. Я едва не покидаю саму жизнь - имелись всяческие причины. Но уже весной - береза на филологическом дворе качалась на ветру - Магдалена Кристиансен издалека улыбается навстречу мне - а я живой и уже немного загорел, - кладет на мое плечо свою легкую руку и утешает на самом чистом литовском языке: "Великий Гете тоже не окончил Лейпцигский университет".
    Это звучит как благословение. Я иду мимо сверкающего фонтана, мимо мелькающих девичьих ног, мимо истерически воркующих голубей, мимо солнечно-светлых окон студенческого читального зала, я иду, чтобы продолжать жить... А Лейпциг - маленький Париж. На здешних всех налет особый! Это уже 1968 год.
_____________________

* Hintermisthof - задний двор, место скопления всяческого хлама, помойка. (Нем.)
** В переводе Б.Пастернака
*** "Под фонарем твои поцелуи приятнее вдвойне!" (Нем.)

Назад



Скоро! На русском языке роман Юргиса Кунчинаса 'Биле и другие
Скоро! На русском языке роман Юргиса Кунчинаса 'Биле и другие"

литовская литература - современная литовская проза - литовская поэзия - литовский писатель - эсссе - литовские рассказы - книги из литвы - литовские авторы - литовский роман

- Главная - Новое - Биография - Произведения - Статьи - Фотографии - Видео - Ссылки - Контакт -
- Интервью - Литовская литература - Карта сайта -


Rambler's Top100 KMindex