- Главная - Новое - Биография - Произведения - Статьи - Фотографии - Видео - Ссылки - Контакт -
- Интервью - Литовская литература - Карта сайта -


Юргис Кунчинас - Зашел я к другу



   Рассказы из сборника "Зашел я к другу":

- Зашел я к другу

- Галерея

- Синяя кровь - комикс

Зашел я к другу


Перевод Анны Глуховой

    Вечером я решил заглянуть к другу. У меня был повод: возьму и спрошу его мнение о своем рассказе. Его на прошлой неделе напечатали в еженедельнике, должен был прочитать. Мой друг - читающий человек. Пусть меньше, но читает и его жена. Написанное мной она всегда, хотя и поневоле, под давлением мужа, читает, при встрече издалека кричит: о, читала, читала! Подмывает спросить: ну и как? Поговорить хотя бы с ней о каком-нибудь рассказе как о человеке - честном, нечестном, удачливом или неудачнике. Пусть даже негодяе, которого, однако, невозможно обойти, который всюду мешается, путается, но когда его нет, говоришь: ну, и куда же он пропал? Не осмеливаюсь. Неловко. Как будто больше не о чем говорить! Ее муж ведет себя несколько иначе. Читал, говорит, пожимая руку, сморкается и тут же спрашивает: придешь на годовщину? Обязательно приходи, настаивает, ты ведь знаешь, народу будет немного, каждый из пришедших для нас важен. Ну пока, прощается. А о моем произведении ни слова. Примерно так же ведут себя и другие мои читатели, я говорю о серьезных - со взглядами и степенями.




Kuncinas Uzejau pas drauga / At My Friend's / Кунчинас Зашел я к другу

    Их объединяет одно: все они когда-то сами писали, только потом разочаровались и перестали. Зато меня приветствуют забулдыги, неучи, темные личности. Трясут обе руки, не дают проходу, хвалят в глаза, и мне становится так неловко, что ни писать не хочется, ни печататься, ни вообще показываться на людях. Может, они и искренне, но как бы мне хотелось, чтобы их словами заговорила какая-нибудь лиценциат наук или этот мой друг, бессменный директор, издатель, координатор, эксперт, глава всяческих федераций и союзов. Я понимаю, это тщеславие, но ничего не могу сделать, таков уж я. Глядишь, на какой-нибудь годовщине привяжется некто интеллигент или активный пенсионер. Обнимет за плечи и благодарит: спасибо, что так написал, спасибо! Хоть сквозь землю провались. Ведь вокруг все слышат и язвительно улыбаются, правда, по-своему приятно. Читают все-таки, замечают! Потом обязательно поинтересуется: сколько получил? Даже если я и увеличу гонорар втрое (не проверит ведь), машет рукой: мизер, ерунда!

    Ничего. Пойду сейчас к этому якобы другу и прямо от дверей прокричу: ну, выкладывай, наконец, напрямую! Говори, что ты думаешь о моем произведении?! Вот как будет в этот раз. Знаю, в Литве так не принято. Может, и в других местах не принято, но мне что за дело. Надоело плутать в потемках, а для меня его мнение важно. Как скажет, так и будет. Наши мнения о многих вещах удивительным образом совпадают. И о дремучести этих годовщин, и о беспорядке в городе мы одного мнения. Ведь если после какой-либо годовщины не устраивают хотя бы скромное угощение, собираются, можно сказать, одни старики, развалины, такие, которым все равно особенно некуда деться. Такие ходят на все годовщины подряд, так чего они тогда стоят.
    Да и в городе. Все видят, что новые мусорные урны не продержатся и до осени. Так зачем вообще такие устанавливать? Пожили бы еще год, утопая в отбросах, вот тогда купили бы приличные, несгораемые, стационарные, не требующие особого ухода, выкрашенные в неброский цвет, приятные на вид емкости. Ведь эти, из зеленой пластмассы, нарочно или не нарочно сожгут все до одной. Вон там одна горит, съеживается. И вонь, и самой урны не останется. Все пробегают мимо, как и я. Не станешь же пачкать руки. В таких размышлениях и подхожу к его двери. Недалеко живет, на улице Фазану, новосел. Раньше эта улица называлась Скедру*), но когда выросли химеры новой архитектуры, перекрестили в Фазану. Ну, фазан - не павлин! Мой друг еще не стар, широкоплеч, постоянно погружен в свои неудобные мысли. Не скажешь, что ему не везет, скорее наоборот. Но развалились все возглавляемые им федерации, союзы, кооперативы, типография и даже маленький Гуманитарный банк. Он нисколько не унывает и создает новые общественные учреждения, сметая с пути все преграды. Такой характер.
    Лето, думаю, найду в садике, у альпинария. Будет валяться в шезлонге, уткнувшись в какой-нибудь текст, а рядом будет лежать собака. Никак не могу запомнить ее породу. Знаю только, что когда ее выводят погулять, как-то завязывают уши, чтобы по земле не волочились.
    Так и есть, в садике. Только не один, у него гость. Как жалко. Не попал. В Литве ведь нет дурацкой моды уведомлять о своем приходе в гости заранее, записываться, как к какому-нибудь парикмахеру или к дантисту. Приходишь, здороваешься и еще спрашиваешь: ну, и чем же угощать будешь? Когда знаком с человеком больше четверти века, глупо церемониться.
    Э, где я этого типа видел? Как же, на какой-либо годовщине, где же еще. Годовщины уже стали обычным местом собраний и встреч нашего поколения. Приходишь на годовщину Незабитаускаса или Матиса-Кекштаса, а встречаешь живых людей, слышишь их глухие голоса, хриплый смех, все более едкие замечания. И о том, по ком годовщина, но чаще о других, живущих. Приятно в такой компании. Подремлем, покашляем, помянем, а потом председательствующий и говорит: а теперь, кхм, поднимемся по лестнице.… Или - спустимся, смотря где собрание проводится. И все довольны, что пришли, вспомнили, увиделись. Ага, я уже узнал этого гостя! Это же такой Пилипас, философ, исключительно недоброжелательный и язвительный человек. Над всем издевается. Может, лучше повернуть назад?
    Иди сюда, иди сюда, зовет мой друг, завидев меня. Обрадовался, кажется. Садись, посидим, наливай себе вина. Это господин Пилипас, будьте знакомы, если еще не… Сидим уже втроем, они продолжают диспут об участившемся раздвоении личности в экстремальных бытийных и бытовых условиях. Я только слушаю. Его жена приносит чай, сыр, свежие ягоды. Хорошо так. Он улучает момент и шепчет мне: читал! Ну, само собой, разумеется, читал. Жена тоже читала, добавляет тоже шепотом. Потом Пилипас извиняется перед собеседником и поворачивается ко мне.
    - Я читал ваш последний рассказ, - говорит он просто.
    Ну, думаю, сейчас как вмажет, даже съеживаюсь. Но ничего, гляжу. Потом я все равно спрошу мнение своего приятеля. Как он скажет, так и будет. Или возьмусь за новое произведение, или... эх, лучше не думать пока.
    - Знаете, - говорит мне философ, - это один из самых замечательных когда-либо прочитанных мной рассказов. Вы совершенно неожиданно…
    Ну-ка, изумляюсь, неужто? Ведь этот человек должен отвечать за свои слова. Хотя бы сказанные и за бутылкой вина. Он хвалит и защищает меня. Ничего, думаю, сейчас произнесет "нет", и начнутся мытье и катанье. Ничего подобного! Вот он заканчивает:
    - Главное, что произведение очень естественное. Я вам не льщу. Это уже мастерство. Прежние ваши рассказы казались мне и плосковатыми, и довольно манерными. Это ваше вечное желание оправдаться. Объяснить все до конца. На этот раз вы оставили пространство и читателю. Как следует раззадорили вы меня этим своим рассказом! Редко со мной такое случается. Все думал: встречу когда-либо и скажу. - Он широко улыбается, и мы сдвигаем бокалы.
    Ну, думаю, вот теперь спрошу и хозяина. Если он скажет что-нибудь в этом роде, посижу еще часик и побегу домой, сяду за новое. Может, и не получится так замечательно, но мне еще, кажется, есть, что сказать. Не только годовщины и урны для мусора меня интересуют. Но друг, как-то странно на меня посмотрев, уже говорит, что хочет сегодня пораньше лечь. Завтра ему, дескать, рано вставать, надо готовиться к годовщине. Ему выступать с главной речью, нехорошо было бы обмишуриться. Пилипас удивляется: так ведь этого протагониста ты знаешь, как облупленного? Неужели еще готовиться станешь? Он только кивает, но из-за стола еще не встает: рассказывает о своей недавней поездке в Мяшкасалис. Там он читал свою новую лирику. Рассказывает, будто на что-то обижен, хотя Мяшкасалис и встретил его радушно, и выслушал внимательно. Я сбоку гляжу на Пилипаса, философа. Все еще думаю о сказанных им в мой адрес словах. Как бы мне хотелось в них поверить! По правде говоря, мне теперь не так уж и важно, что скажет мой приятель. Важно, но уже больше не принципиально. Важно, конечно, очень важно. Теперь и мне кажется, что последний мой рассказ отличается от других. Словно минное поле: почему, как? Надо бы прямо спросить: а ты, Трайдянис, как считаешь? Скажи один раз! Но неудобно, видите ли. Будто напрашиваешься на похвалу. Серьезный автор так никогда вести себя не станет. Сижу, довольный, и вино мне нравится. Читали, читали, еще раз напоминает его жена. Так и быть. Вроде все ясно. Ерунду ведь не стали бы читать.
    Благодарю за угощение, крепко жму дряблую Пилипасову ручку, он еще смотрит мне в глаза и говорит: действительно хороший рассказ. Я тебя провожу немного, полушепотом говорит мне Трайдянис. Ну вот: сейчас и выяснится. Мы с ним уже у его каменных ворот. Дерьмо этот твой рассказ, неожиданно говорит мой друг Трайдянис. Да еще такое дерьмо, что поискать! Плоский, мутный, с отвратительными претензиями! Я мог бы подробнее поговорить, доказать, но видишь, некогда. И еще знай: Пилипас неплохой философ, во всяком случае, на нашем небосклоне, но в литературе он ничего не смыслит. Ничегошеньки! Для него, Трайдянис называет фамилию, которая у любого серьезного человека вызывает только улыбку, для него даже этот чуть ли не гений! Не сердись, говорит он, ведь тебе, кажется, очень хотелось узнать мое мнение? Вот и узнал. Напоминаю: этот еще большее дерьмо, чем прежние. Ну, ладно. Обязательно завтра приходи на годовщину и еще приведи с собой, кого встретишь, договорились? Будь здоров, доброй ночи.
    На обратном пути я пытаюсь поджечь зеленую пластмассовую урну. Но когда специально что-то делаешь, то и не получается. Не горит! Пинаю и шагаю дальше. Эй, эй! - слышу, подожди! Кто там еще? Это Трайдянисова женушка догоняет, запыхавшись. Не слушай, говорит она, что Трайдас говорит! Он только добра тебе желает. Хочет, чтобы ты разозлился и доказал, что на самом деле можешь сносно писать. Кому доказать, удивляюсь, ему? Но Эльзе меня уже не слушает, она успокаивает, как будто я собираюсь сунуть голову в петлю. Но ведь ничего подобного.
    Следующую урну удается поджечь совсем легко, с первой спички. Туда, видимо, кто-то плеснул горючей смазки или чего-то в этом роде. Урна пылает, шипит, трещит, плавится. Уже темно, а я удаляюсь от Трайдянисовой химеры, от философии раздвоения, от годовщин и даже от самой литературы, которая мне все еще так до боли дорога. Думаю только об одном - поджечь еще одну зеленую урну или спешить к новому рассказу? Буду писать о том, как проверяют ловушки, больше пока ничего не могу сказать.

*)Название вымышленной улицы Скедру происходит от слова "щепки". Здесь и далее многие имена,
фамилии и названия местностей вымышленные, нарочитые или шутливые. (Прим. переводчика).




Назад



Галерея


    В перспективе галереи качалась изящная галера; в воду опущенные весла казались длиннее и шире, чем это было на самом деле. Несколько гребцов с галеры на пластиковом столе усердно препарировали рогатую лягушку, она истошно голосила.
    Одиссей взобрался по незыблемому трапу. Воск, вслух вспомнил он, забыл воск! Поднятые весла опять опустились в прозрачную воду, полную хлорки. Лягушка перестала издавать звуки - не вытерпела и испустила дух.
    Одиссей вернулся в гостиную и капризно, как ребенок, крикнул Пенелопе:
    - Воск! Куда дела воск!
    Обозвал ее жирной овцой и еще. Это уже не важно.
    Без воска, конечно, он не поплывет, пробурчал капитан, серены же дежурят без сна. И правда, одна вдали взяла и загудела. Лягушечье бедро дрогнуло, но сама лягушка была уже неживая. Серены гудели без передышки, жутко и страшно, но рева бомбардировщиков пока не было слышно. Они сейчас пролетали над Дельфами красивым строем, не очень высоко, крейсерской скоростью.
    В каждом люке шестнадцать тон! - весело пели юные обветренные пилоты поднебесья. Большей частью финикийцы и этруски. Они скинули шлемофоны, сбросили кожаные куртки. И тогда услышали гудящих серен.
    Одиссей бесился, не находя воска. Муж мой, произнесла Пенелопа, если уж я овца, так возьми сало! В ее голосе нетрудно было распознать злую иронию, такую привычную для женщин, говорящих со своими красавцами-супругами. Он уже собирался дать ей пощечину от всего сердца, но сдержался. Плохой знак, подумал, перед таким путешествием. Зато швырнул несколько краснофигурных амфор в толпящихся в глубине покоев женихов. То есть amphor, только важно ли это если нигде не найти воск, то есть воска. Ему внезапно скрутило живот, он вышел и присел среди магнолий. Задумался, успокоился. Отошло. Облегчился. Когда уже поднимался, его вялый член ужалила античная пчела - из мести и безнадежности. Одиссей с воем помчался на галеру. В это миг всех - Одиссея, галерею, галеру, Пенелопу, лягушку, неестественно голубую воду, насекомое (тоже уже post mortem), приближающиеся бомбардировщики с полуголыми бриттами, египтянами да курдами, насвистывающими Sixteen tons, магнолии с испражнениями Одиссея в них, переругивающихся и полупьяных женихов - весь подготовившийся к катастрофе пейзаж затопила лава.
    Она долго остывала, а когда, наконец, затвердела, то над ее поверхностью остался выступать в воздух только член Одиссея, вставший в последний момент перед гибелью. Торчал, черным оком укоряющее глядя в синее небо.

    Ученые долго изучали, почему так произошло. Воспроизводили ситуацию, моделировали различные варианты. Исследовали даже ДНК лягушки и пчелы. Ничего! Никаких подсказок. Лишь в одном они не сомневались, что Одиссей был геем и болел сифилисом. Оттого и такой раздраженный. Всегда так, по истечении времени.
    Вот, к примеру, выясняется, что Моцарт упал пьяный и убился; туберкулез и нищета тут ни при чем. Что великий президент Джеферсон трахал свою черную рабыню и заделал ей ребенка. Шуман, правда, по настоящему болел туберкулезом, но был и гомосексуалистом, сегодня бы прямо сказали - педик. Кому все это интересно? Кому это нужно? Причины их бессмертия ведь совсем иные. Наука всегда лезет туда, куда не следует лезть. Хотя бы Одиссея оставила в покое!
    По моему мнению, извержение вулкана глупо было бы связывать с препарируемой лягушкой и умершей из-за того, что лишилась жала, пчелой. Более того, ничего не известно о долго гудевших сиренах. Последними их слышали пилоты, но и они уже ничего не расскажут. Одно не вызывает сомнений: член Одиссея затвердел от страха. В этом единодушны и физиологи, и катастрофисты.




Назад


(Kuncinas, Jurgis. Uzejau pas drauga: Apsakymai. - Vilnius: LRS leidykla, 2003).
( Кунчинас Юргис. Зашел я к другу: Рассказы. - Вильнюс: Издательство Сейма Литовской Республики, 2003).


литовская литература - современная литовская проза - литовский писатель - Юргис Кунчинас - Зашел я к другу - Uzejau pas drauga - At My Friend's - литовский рассказ

- Главная - Новое - Биография - Произведения - Статьи - Фотографии - Видео - Ссылки - Контакт -
- Интервью - Литовская литература - Карта сайта -


Rambler's Top100 KMindex
рассказ Кунчинаса - переводчик Анна Глухова - новости Литвы - литовская проза - Одиссей и Пенелопа - литовская жизнь - Uzejau pas drauga - melynas kraujas